– Куда бы я ни сунулся, повсюду наталкивался на нее. Она даже на похоронах Мэри сидела рядом с Качем. А где был я? Стоял в последнем ряду, будто я никто. Как ты мог так поступить со мной?
– Убирайся, – сказал Кач. – Собирай свои вещи и убирайся.
– Это она должна убираться, а не я! Я обо всем рассказал полиции. Они мне ответили, что она совершила тяжкое преступление и будет депортирована.
– Ничего такого с Руби не случится. Эмиль? Ты не поможешь Питеру собрать его вещи?
– С удовольствием, – сказал Эмиль, подошел к Питеру, схватил его за руку.
– Не имеете права, – крикнул Питер, вырывая руку. – Я обращусь в газеты. Я им расскажу
Кач с удивительной для такого грузного человека скоростью обошел свой стол. Он остановился перед Питером, посмотрел на него сверху вниз с холодной яростью во взгляде – он являл собой устрашающее зрелище.
– Ты
– Попробуй, останови меня, – пропищал Питер, мобилизуя остатки своего куража.
– Я, может, тебя и не остановлю, но у меня есть друзья, которые сделают это. И я пойду на то, чтобы обратиться к ним за помощью, а уж они сделают так, чтобы ты помалкивал. Я не позволю твоей ущербной гордыне погубить жизнь Руби.
Питер посмотрел на Руби, и его лицо исказила такая гримаса ненависти, что не осталось почти ничего напоминавшего о том дружелюбном коллеге, которого она когда-то знала.
– Так это Беннетт, да? Ну конечно, он. Он по шею…
– Еще. Одно. Слово, – отчеканил Кач, и его слова упали, как камни в безмолвное озеро. – Если ты скажешь еще хоть слово, я сейчас вызову его. Ты этого хочешь? Да? Ты должен знать, какие будут последствия.
– Нет, – пробормотал Питер, его лицо побледнело и покрылось пóтом. – Я ухожу. – Он, шаркая ногами, пошел к дверям. Кач кивнул Эмилю, и тот последовал за Питером.
Руби задержалась – она не хотела входить в общий кабинет, пока там остается Питер. К тому же у нее еще оставалось немало вопросов к Качу.
– Я думала, вы будете в бешенстве, – сказала она, когда они остались одни.
– Вчера вечером поначалу так и было немного. Но только поначалу. Если не считать твоей фамилии, то в остальном ты мне не лгала. В твой первый день здесь за ленчем ты мне сказала, что выросла в Нью-Джерси и закончила секретарский колледж. Ты не говорила, что училась в университете.
– Вы помните? Даже три года спустя?
– Я помню все, – сказал он, его светлые глаза встретились с ее глазами. – А теперь иди. Нам нужно готовить журнал к выходу, а у нас на одного сотрудника стало меньше. Пора заняться работой.
На летучке в среду, последней в календарном году, Эмиль уже почти закончил перечислять свой список тем для следующего выпуска.
– Я не уверен насчет последнего. Мы получили приглашение из Эссекса от детского дома «Коттеджный поселок» в Хорнчерче. Они хотели бы, чтобы мы написали статью о ежегодном рождественском празднике, который они устраивают для детей. Праздник состоится в субботу, восемнадцатого, так что мы могли бы вписаться. Что скажешь, Кач?
– Ммм. Теоретически я не возражаю, но я не хочу слащавой истории про розовощеких сироток. Я не…
– Я напишу, – сказала Руби, удивив даже себя.
– Ты уверена? – вид у Кача был какой-то необычно взволнованный.
– Мне нравится тема. И я думаю, что слащавой я эту статью не сделаю – нет ни малейшего шанса.
– Это верно, – согласился он. – Отлично. Дай мне знать, как у тебя пойдут дела. Франк – ты не возражаешь, если я тебя отправлю с Руби?
– Ничуть.
Утром в субботу Руби и Франк по «Дистрикт», лондонской ветке метро, отправились в медвежий угол Эссекса. Дорога, считая с момента выхода из офиса «ПУ», заняла у них вряд ли больше часа, а выйдя из метро, они обнаружили, что директор детского дома прислал за ними машину с водителем.
– Это хороший знак, – прошептал Франк, и ей оставалось только надеяться, что он прав.
Коттеджи представляли собой крепкие двухэтажные дома, построенные лет пятьдесят-шестьдесят назад. Они стояли на значительном расстоянии друг от друга, так что между ними оставалось достаточно зеленого пространства. В общем и целом детский дом казался вполне приличным, но Руби не торопилась выносить окончательное суждение до встречи с живущими здесь детьми.
Их машина остановилась перед сооружением, похожим то ли на часовню, то ли на административный корпус. К ним вышел сам директор мистер Олдхам, человек лет семидесяти с обезоруживающе дружелюбной улыбкой.
– Добро пожаловать, мисс Саттон, мистер Госсадж. Добро пожаловать в Хорнчерч, и счастливого Рождества вам обоим. Позвольте мне пригласить вас в дом.
– Здесь у вас будет праздник? – спросила Руби.
– Да. Административный корпус – единственное наше сооружение, которое может вместить всех детей. Нас сейчас около трех сотен.
Первое, на что обратила внимание Руби, войдя в дом, был шум. Она ожидала тишины – в приюте Святой Марии монахини тут же наказывали всех, кто во время мессы, на собраниях или даже в спальнях хотя бы слово прошептал. Но здесь дети разговаривали, смеялись, их голоса сливались в общий счастливый хор, и никто, казалось, не боялся реакции взрослых.
