Неужели мы, русские публицисты, не сознаем всех этих бед народных? Мы их видим и далеки от того, чтобы скрывать их, да и как скрыть! Весь свет их видит, – ведь теперь все и всем открыто. Но наши хвори не лишают нас права видеть зло и вне нас, – и это внешнее зло оказывается, если всмотреться глубже, не только сродни нашему, но и в постоянной родственной связи с ним.
За себя, народ русский, и за весь так называемый нецивилизованный мир, за Восток, за страны, теперь униженные и оскорбленные, мы могли бы сказать следующее: – Великая Европа! Любимцы счастья, сверхнароды! Вы так гордитесь своею цивилизованностью и так уверены в том, что разливаете на все материки только сияние блага. Но что если вместе с несомненными благами вы вносите в жизнь человечества и некоторые смертельные начала? Что если в печальной нищете нашей в значительной степени виноваты вы, богатые?
Что если в нашем жалком невежестве виноваты отчасти вы же, просвещенные? Что если и страшная наша смертность вообще, и в частности чуть не массовое вымирание детишек у нас вызывается не чем иным, как нравственным и экономическим гнетом, в который поставила «отсталые» народы ваша же цивилизация? Может быть, ваши белокурые бебе, хорошенькие, как херувимы, покоятся себе в шелковых колыбельках за счет тех умирающих от голода, заеденных вшами и коростой младенчиков, которые составляют проклятую цифру 268 на тысячу. Может быть, некультурный мир имеет некоторое право сказать культурному:
Я говорю «может быть». Посмотрим, простое ли это предположение.
Что культурный мир высасывает дальние экзотические страны – неужели это требует доказательств? Что европейцы сотни лет, со времен Генриха Мореплавателя, истребляют цветные расы или путем поголовного избиения, или отравой рабства и гнетом «торговли» – неужели это не очевидно? Со школьной скамьи европейские дети знают, что дикари за бусы отдают золото и слоновую кость, что за железные гвозди, стекло, жесть, дешевые ситцы, а главное за водку и порох несчастные племена уступают обширные пространства своей земли, пока не теряют окончательно своей свободы, а за нею и жизни. Так называемые «дикари», между которыми попадались, по признанию самих же европейцев, благороднейшие, почти богоподобные расы (начиная с гуанчей Канарских островов), – эти племена естественного быта или истреблены до корня, или быстро гаснут на земле, разделяя участь многих животных пород, стертых с лица земли белыми же охотниками. Но не одни «дикие» страны, – несомненно, то же самое давление чувствуют и вообще народы отсталые. Индусы – арийцы и далеко не дикари, однако англичане измучили этот великий народ, довели до гибели. Китайцы народ высококультурный, но вся история их за последние сто лет представляет сплошной погром со стороны Запада. Турки тоже не дикари, это наследники арабской цивилизации, но европейцы задавили древние промыслы этого даровитого народа и довели его до нищеты. Всюду, где появляется Европа со своим машинным производством, народный труд падает; в слагавшийся тысячелетиями строй народной работы вторгается начало хищное. Как будто оживают древние злые боги – Ваал и Мамона, боги богатства и соблазна. Благословенный мирный труд по силам и способностям каждого; труд, всем доступный, вовлекавший в себя всю толщу народную, вытесняется трудом сосредоточенным, капитализированным, доступным немногим. Одна машина, стальной демон, упраздняет труд и заработок целой деревни. Нашествие машин упраздняет труд целых областей. Несчастные «варвары» постепенно бывают вынуждены отказаться от обрабатывающей промышленности и обречены исключительно на каторжный труд добывающей. В конце концов дело складывается так, что за те же «бусы», за бесчисленное множество вещей сомнительных или ненужных народы Востока отдают Западу свой хлеб, то есть всю энергию, в него вложенную, пока и народ, и почва не оказываются высосанными дотла.
