Европа лишила нас народного представительства. Она культурным соблазном перестроила нашу знать – сначала в обстановке внешнего быта, в стиле жилищ и одежды, в характере пищи, труда, развлечений и наконец вдохнула в нашу аристократию новые верования, новое миросозерцание. Лучшее все это было или худшее – это другой вопрос, но оно было чужое, ненародное. Аристократия в России постепенно сделалась за счет народа представителем не своей, а европейской цивилизации. Вместо того чтобы совершенствовать родные начала, доводить их до изящества, до культурной утонченности, наша знать XVII–XVIII веков почувствовала равнодушие и даже презрение к этим началам, как к чуждым ей, и стала всеми силами давить то, чему призвана была давать развитие. Последствия этой культурной катастрофы были необычайны. Может быть, все наши беды народные отсюда. Прирожденное боярство, презирая родную национальность, старалось и самому народу внушить презрение к себе, старалось остановить оригинальные, самобытные, истинно жизненные свойства и подменить их чуждыми, немецкими. Презрением к народу заразилось и служилое сословие, и отчасти духовенство (в лице малороссов, вызванных к духовной власти), заразилась ею и разночинная интеллигенция, и в конце концов тем же презрением к себе стал заражаться и сам народ. Он стал тянуться за высшими классами и жадно перенимать все чужое – из тайного презрения к своему. Творчество народное поникло. На почве презрения к своей народной культуре быстро развилось рабство, да такое, о каком не было представления даже при татарском иге.
Мы до сих пор по добродушию своему убеждены, что крепостное право есть наследие времен далеких, наследие татарщины и московского варварства. Но это наивная ошибка, ее давно пора оставить. При татарах Россия пользовалась теми же льготами, какими Канада или Австралия пользуются теперь от Англии. Хан, конечно, считался, как король Эдуард, верховной властью, он посылал ярлыки и басму (отпечаток своей ступни, символ попирающей власти), но за известную, очень умеренную дань русским дана была полная свобода самоуправления, свобода веры, свобода сходок, свобода письменности, свобода труда и образования, свобода всех выражений народной жизни, словом – все права, входящие в круг теперешней гражданственности европейской. Татары не только чувствовали, что трудно было бы им уследить за всеми этими вольностями, но просто не хотели подавлять их. Им, как народу свежему и честному, это было непонятно и противно. Наша московская культура сделала шаг назад в этом направлении, но вследствие влияний не внутренних, а внешних. Вопреки ходячему мнению, старая Москва была уже в значительной степени денационализирована. Греки, итальянцы, поляки, шведы, немцы, татары уже незаметно подтачивали корни самобытности нашей; византизм и Польша привили презрение к своей народности до такой степени, что, например, Иван Грозный не хотел считать себя русским и выводил себя, подобно многим дворянам, от немцев. Но все же и в московскую эпоху, пока держалась старая знать, стояли непоколебимо начала народного самоуправления, земской свободы, соборного через лучших людей представительства и народности во всем. Старомосковская эпоха еще не знает крепостного права; оно возникает одновременно с знакомством с Европой, где феодальные отношения тогда свирепствовали. Петр I явился только вершиною волны, разбившей народную культуру. Уже царствование Алексея было нашествием иноземцев, мирным нашествием, начавшимся еще за двести лет перед этим. С тех пор как Петр I был полонен Европой, с ужасающей быстротой развиваются все виды народного утеснения: крепостное право, бироновщина, аракчеевщина и многое другое, о чем говорить не будем. С тех пор мы, стоя на коленях перед Европой, думаем, что оттуда свет, оттуда свобода, оттуда гуманность, но на самом деле именно оттуда мы получили самые жестокие обычаи и политические суеверия. Оттуда шпицрутены, плети, пытки, оттуда заколачивание солдат аракчеевской эпохи, оттуда бурмистры с их бесчеловечием в отношении крестьян, оттуда многое другое…
– Но европейские же влияния содействовали и отмене всех этих ужасов, – скажете вы. – Европейскому гуманизму мы обязаны восстановлением некоторой гражданственности, обеспечением личной свободы, законодательством Александра II, судом милостивым и правым.
– Да, да. Европе мы обязаны и этим, спасибо ей. Но Европе же мы обязаны и тем, что те же гуманные начала некогда исчезли у нас и теперь так плохо укореняются на нашей почве. Если мы подвинулись – это заслуга Запада, но если и отстали в последнее столетие так постыдно – вина того же Запада. Не считайте это парадоксом. Раз Европа отняла у народа нашего его аристократию, раз у нас нет своей интеллигенции, а есть европейская, то ясно, что у нас нет отдельной от Европы умственной жизни и быть ее не может.
