Маленький Ромка подбегает к проволоке.
Он ждет колонну, в которой должна быть его мама. Мама принесет что-нибудь поесть. Ромка погрыз уже угол печки. Но это не насытило его.
Наконец, вот она, мамина колонна! В ней впереди тети Фаина и Юля. А вон и мама… Она издалека машет ему рукой. Может, хлеб несет? Ромка не выдерживает, бежит к ней по ту сторону проволоки. Он уже совсем около мамы. Но кто-то сзади хватает его.
— Не стреляй! — разрывает воздух дикий женский голос. Голос Ромкиной мамы.
Немец не стреляет. Он выкручивает мальчику руки. И они безжизненно, как у куклы, повисают.
— Бежим к доктору, к Ситерману. Он что-нибудь сделает, поможет,— говорит тетя Фаина.
…Профессора дома нет. Немцы погнали его чистить уборную.
Конец января.
Утром в колоннах, которые вели по Московской улице, видели невероятное. Вся улица была в трупах. Это военнопленные. Они были голые, босые. Фашисты вывели их в такой мороз, расстреляли. Говорят, что и на Советской улице то же самое.
Где наш папа? Только бы не в плену! Только бы не в плену…
В Слободском переулке у нас новые знакомые. Девочки — Броня и Лена Гольдман. У их мамы Нехамы Самойловны есть подруга Ванда Иосифовна Опарина. Они дружат с детства.
Ванда Иосифовна и ее муж Филипп Тимофеевич — погорельцы. У них ничего нет, ни вещей, ни еды. Помогает им продержаться сестра из деревни. Ванда Иосифовна время от времени привозит оттуда картошку, муку.
Броня, рискуя жизнью, приходит к Опариным. Те помогают им, чем могут. Во время первого погрома Броня с Леной прятались у них.
Опарины не раз сами были в гетто у Гольдманов. Однажды такой приход едва не стоил жизни Ванде Иосифовне.
Еще Гольдманов поддерживает их бывшая соседка, старая Луиза, с которой они жили до войны на Белорусской улице. Она немка, но ненавидит фашистов. Приходит туда, где работает колонна, увидит Броню, поговорит с охраной и незаметно передаст девочке узелок с едой.
Счастье, что есть такие добрые люди.
Убили Беллу Моисеевну, Элину маму. Около колючей проволоки. Она разговаривала со своими учениками.
Дети, невзирая на опасность, пришли повидаться с учительницей.
Большая, грузная, с глазами навыкате от базедовой болезни, она стояла возле проволоки с желтыми латками на одежде. А рядом — ее дети… По ту сторону проволоки — бывшие ученики: восьмиклассники Саша Миготин, Коля Малышка, Катя Иорина… Выстрел оборвал эту встречу.
Полицай отогнал ее воспитанников:
— И вы этого хотите?
Вот уже и Немига. Вижу, что у мальчика заплетаются ноги. Он падает. На мгновение мне кажется, что Миша умер. Эсэсовец бьет его ногами, заставляет подняться, держит пистолет у затылка.
Я не выдерживаю, что-то кричу. Слышу вокруг сплошной вопль.
И вдруг… выстрел. Миша лежит в луже крови.
Рядом валяется котелок, из которого вылилась баланда, и пунцовый, кровавого цвета помидор. Помидор для мамы…
Мирка из юденрата! Так мы зовем это чудовище Мирку Маркман, которая работает в каком-то заведении при юденрате. И откуда только берутся такие? С виду ничего себе, молодая, ловкая. А имя наводит ужас на старых и малых.
Я была в соседнем доме, когда она пришла туда с обыском.
— Золото отдавайте! Золото! Для кого прячете?
— А ты для кого стараешься? — спросил у нее старый столяр Сендор Горелик. — Не выслужишься… Все равно там будешь,— и он ткнул пальцем в землю.
Мирка злобно зыркнула на него. Старик горестно покачал головой.
Она все перевернула в шкафу, в кровати, пригрозила:
— Не скроете… найдем…
Стыдно, как стыдно за таких…
Тяжко на Душе. Мама снова ходила в город… Такой риск! Ищет связи, чтобы вырваться из этого пекла, добывает кое-какой харч. Мы еле дождались ее.
— Я уже не боюсь за себя,— говорит она. — Выхожу, срываю латки, и сразу становится легче.
У нас одна надежда на мамины светлые глаза. Немцы думают, что у всех евреев глаза черные… Но полицаи…
Сегодня мама очень грустная. Она ходила к своей довоенной знакомой, медсестре Людмиле Андреевне, с которой работала вместе долгие годы. Та живет на Пулихова в своем доме, имеет огород. Дорогой мама никого из знакомых не встретила, хотя могла и встретить. Это тот район, в котором мы жили до войны. Подгорный переулок, Красноармейская совсем недалеко от Пулихова.
Мама постучалась. На пороге стояла сама Людмила Андреевна. Она поглядела и молча закрыла двери.
— А я так хотела,— рассказывала мама,— чтоб они поженились с братом нашего папы, который жил в Ленинграде.
Концевой, наверно, лет сорок пять, пятьдесят. Невысокая, грузная, с седой головой, с внимательными серыми глазами.
Клара Ефимовна — врач-гинеколог. В гетто она без работы.
Как и мы, Клара Ефимовна — чернорабочая фирмы «Готце — Лейман», (Готце и Лейман — хозяева фирмы). Плетей Концевой достается больше, потому что она слабая, немощная.
