В костеле все стоят на коленях. Мама велит и нам сделать то же самое. А я стою, не могу… Мама умоляюще смотрит на меня, шепчет:
— Не привлекай внимания… Нас же схватят.
Когда окончился молебен, выходим из костела. Куда идти теперь? К друзьям-белорусам? Опасно для них и для нас. Дорога одна — снова в гетто.
Решаем подойти к гетто со стороны Замковой. Подходим ближе. Неподалеку прохаживается часовой. Удивительно, но он в красноармейской шинели. Мы просим у часового разрешения пройти в наш дом, взять кое-что из вещей.
— Вы же свой, в красноармейской шинели,— говорю я.
Мама дергает меня за рукав.
— Какой свой? — вдруг кричит часовой.
— Позвольте нам,— просит мама,— взять теплое пальто. Возьмем и пойдем…
Часовой оглядывается по сторонам. Вокруг ни души. Толкает меня вперед.
— Иди! Только быстро… А вы туда, подальше отсюда,— приказывает маме с Инной.
Я ринулась в дом. Это уже не дом — кладбище. Еще несколько часов назад тут жили, ходили, разговаривали люди. Табуретка нашей бабули, на которой она грелась у печки. Кровать Тэмы. Матрац у шкафа, на котором спали Дина и Эра. Кому причинили зло эти люди? За что?
Горько, навзрыд плачу, присев на табуретку. Глазами ищу пальто и торбочку с едой. Чего я сижу? Надо скорей, скорей!
И вдруг, как привидение, на пороге два немца в серо-зеленых шинелях. На груди большущие бляхи. Патрульная служба военно-полевой жандармерии… Я не слышала, как они вошли в открытые двери. Цепенею от страха, с ужасом гляжу то на бляхи с цепями, то на сапоги. Голос немца заставляет опомниться:
— Wer bist du? Eine Jüdin?[7]
Самой не верится, но чувствую, как уплывает страх. Конец так конец!
— Jawohl,— говорю я,— eine Jüdin[8].
Немцы переглядываются.
— Wo ist deine Mutter?[9]
— Dort,— показываю на улицу,— und Schwester dort[10].
— Wo ist dein Vater?[11]
— In der Roten Armee[12].
Вот вам, гады! Я уже не боюсь! Убивайте! Я еврейка! Мой отец в Красной Армии! Убивайте!
Немцы снова переглядываются.
— Was machst du jetzt da?[13]
Отвечаю, что пришла после погрома, что мы здесь жили…
— Armes Kind[14],— говорит немец и спрашивает, где я выучила немецкий язык.
Я скоренько отвечаю, что мы изучали немецкий в школе, что я пришла взять вещи. Немец бросает мне чужие вещи, приказывает, чтобы я взяла их с собой. Я говорю, что чужое мне не нужно.
Немец спрашивает, чья это аптечка на стене. Отвечаю, что мамина.
— Ist deine Mutter Arzt?[15]
Киваю головой. Он осматривает аптечку.
— Arme Apotheke[16].
Второй немец все время молчит.
С улицы доносится шум. За окнами толпа.
— Räuber[17],— немец объясняет напарнику, что это пришли грабить вещи погибших.
Мне он позволил взять необходимое.
Неужели отпустят? Не верю всему, что происходит. Накидываю пальто, хватаю торбочку с продуктами. Выхожу. Немцы идут сзади. Одна мысль пульсирует в висках:
«Теперь расстреляют…»
Слышу выстрел. Он прогремел там, где мама с сестренкой. Кидаюсь туда. Мама держится за окровавленную руку и клонится, не может стоять. Мы подхватываем ее. Надо спасаться…
Мы в котельной инфекционной больницы. Пришли к маминому довоенному знакомому, доктору Кулику. Он сделал маме перевязку. Хорошо, что рана несерьезная. Но мама такая слабая от голода, от пережитого. Все время плачет по бабуле.
Нет бабушки, нет маминой мамы. Нельзя без боли вспоминать ее вылинявшие глаза, седые космочки волос, руки со вздутыми венами. Руки рабочего человека.
Боюсь за маму, чтоб совсем не ослабла, не свалилась.
— Пусть бы и она вместе с нами бежала,— в отчаянии вспоминает мама и горестно, тоненько, как дитя, плачет.
Но бабушка с ее распухшими ногами не могла бежать. Вообще то, что мы вырвались, невероятная случайность. Если б не эта сельская подвода, мы бы ни за что не спаслись.
Доктор Кулик ищет нам пристанище. А в котельной так хорошо, так тепло. Но к нему все время приходят какие-то люди. Кажется, мы мешаем ему. По-моему, здесь был человек из города, белорус или русский. Светловолосый, светлоглазый.
…Доктор Кулик нашел нам пристанище — в Слободском переулке. Несколько дней нужно подождать. Ночуем в тайном укрытии — у маминого друга доктора Красносельского. Он живет рядом с Юбилейным рынком, около юденрата. Тут же неподалеку живет режиссер Михаил Зоров — гордость белорусского театра.
Еще висят в городе афиши с названием спектакля «Последние», который он поставил в белорусском театре. Я была на премьере. Счастливое воспоминание из былой жизни! Михаил Зоров все расспрашивает маму, Инну, меня, как мы бежали из колонны.
…Уже известно, где расстреляли ту колонну. В ней погибла и наша бабушка. В Тучинке…
Еще одно немецкое слово у всех на устах: «Фахарбайтер». Оно означает — квалифицированный рабочий. К ним относятся портные, сапожники, каменщики, плотники и т. д. Одним словом, люди, имеющие рабочую профессию. Немцы выдают им на работе дополнительный паек. Пошли слухи, что их не будут расстреливать. Люди интеллигентных профессий начали думать, вспоминать, что они умеют делать, чтобы выдать себя за «фахарбайтеров».
