— С утра началась паника. Задержали рабочие колонны. Мы поняли, что вашу колонну раньше выпустили за ворота. Потом началась стрельба. Гетто оцепили. Мы успели спуститься в погреб. Инночка прижалась ко мне, дрожит. Ноги, спина, руки немеют. И о тебе думаю, о папе, о бабушке… А потом,— мама замолкает…
— Они стреляли в наш погреб,— продолжает соседка-врач Гита Ефимовна, стискивая виски. — И стреляли долго-долго.
— Нашли вход?
— Нашли… Только не спустились вниз, а стреляли с лестницы… Хорошо, что погреб длинный, мы забились в самый дальний угол. Вдруг слышим: «Да нет там никого. Видите, не кричат… Эх, взорвать бы этот кагал!»
— Я думала, что бросят гранату,—«дополнила маму Гита Ефимовна. — Как хотелось выскочить наверх, кинуться на этих нелюдей. Только подумала: выскочу — всех выдам.
Какая красивая женщина Гита Ефимовна! Высокая, стройная. Глаза яркие, синие. Волосы каштановые, связанные на затылке большим узлом.
— А знаете,— вдруг говорит мама. — Вчера у меня был день рождения.
— Ну вот,— обнимаю я маму,— мы победили в твой день рождения — остались в живых…
К этому никогда не привыкнешь! Нельзя смотреть в остекленевшие глаза Саррочки Левиной. Они как мертвые. Еще несколько дней назад ее муж и дочка были живы. Их убили во время погрома 2 марта Алечку — в гетто. А Левина-. — на работе в городе. Говорят, он погиб героически. Какой-то немец отделил его от других как «фахарбайтера»—специалиста. (Левин — художник, работал маляром. ) Но он остался с товарищами. Они вместе бросились на немцев.
Люди предполагают, что он и его друзья были связаны с подпольщиками…
…Не могу забыть его лицо, такое красивое, умное. Это ведь только что было… Мы с Асей и Юлей стояли рядом с ним в колонне.
— Слушайте, а мы не забыли?
Меня понесло, как на крыльях, я подхватила:
Кто-то взял меня за локоть. — Я хочу нарисовать тебя, девочка… Вот такой, какая ты сейчас…
Это был Борис Левин.
После 2 марта просто боюсь подходить к юденрату. Там, совсем рядом, на Ратомской улице, немцы расстреляли всех людей, которых выгнали из укрытий, все колонны, что не успели выйти из гетто. Там свершилось еще одно злодеяние — убийство воспитанников детского дома.
Говорят, что перед этим один из фюреров был в гетто и угощал будущих жертв конфетами.
Гестаповцы бросали в яму живых детей и засыпали землей. Стонала и шевелилась земля. Невозможно ни представить себе, ни осознать такое. Когда подхожу к юденрату, кажется, этот стон слышится и сейчас…
«…Голод страшный. Холод еще хуже. Мы живем в больнице, в палате, где работала мама. Тут были скарлатинозные больные. Потом вся больница заполнилась тифозными.
26 марта захворала мама. Через несколько дней слегла и я. У нас был сыпной тиф в тяжелой форме. Я его выдержала, хотя очень похудела.
За одним несчастьем следует другое. 16 апреля не стало нашего папы. Такого доброго, любимого человека.
…Никогда не забуду, как в больницу людям приносили передачи. Нам некому было носить. И вдруг: '
— Брук! Буханка хлеба и три куска сахара.
И записочка от Яшки Черного, моего товарища по школе. Спасибо, дорогой друг.
Когда был жив отец, он тайком навещал Толика. Оказывается, Толик не у Лены Соколовой, а у другой соседки — Гали Тумилович.
Мы ее раньше не знали… Живет она с мужем, но детей нет, потому и попросила нашего Толика.
…Так вот в больнице мы получили от нее записку и установили с нею связь. Муж у Гали шофер. Когда мы вышли из больницы, они передали нам продукты».
«…Каты ворвались в нашу больницу… и перебили всех больных из 31-й палаты. Среди них был мой муж. Так оборвалась жизнь Жени, который со дня на день должен был получить документы, чтобы вырваться из города и встать в ряды народных мстителей.
…Я не знала, что навсегда потеряла своего лучшего друга, что у Ляленьки нет больше отца. От меня это утаивали. Но я слышала плач Ляленьки, которая лежала рядом на кровати.
Когда немного окрепла, начала вставать, Ляленька мне все сказала. Я еще даже плакать не могла, не могла осознать того, что творилось вокруг, лежала, опухшая от голода…
К нам в больницу пробралась Тася—сестра Гали Тумилович, которая после первого погрома забрала к себе Толюшку…
…Тася принесла немного бураков, картошки и буханку хлеба. С той поры помогала, чем могла».
Нас ведут в колонне. Проходим мимо тюрьмы на улице Володарского. Тут сидят те, кто сражался против фашистов. Может, среди них есть и мои знакомые? Мысленно благодарю узников. Знаю, что их ожидает, и сердце разрывается от боли.
Не раз уже думали, как же связаться с подпольщиками, партизанами? И мама, и я, сорвав латки, отлучались с работы, блуждали по улицам в надежде встретить знакомых.
С тех пор, как приехал Лейман, оставлять работу опасно.
