Мы с Подсолнух с удивлением посмотрели на Царя. И он всё это время молчал? Сорокопут вся сникла.
– Болото ушло из твоего города.
Царь тяжёлой поступью подошёл к девочке-птице: его широко расправленные крылья мешали ходить. Сорокопут наклонила набок голову. Её золотые глаза мерцали слезами.
Царь протянул руку и положил свою большую ладонь на голову девочки-птицы. Она прикрыла глаза, слёзы пролились, и она вновь посмотрела на Царя… с благодарностью.
Он же убрал руку. Подсолнух быстро подлетела к подруге и обняла её.
– Я всегда буду с тобой. Только не забывай ловец снов, – сказала Подсолнух.
– Ты тоже хочешь, чтобы я ушла? – спросила Сорокопут.
– Ты нужна Задорожью. Ты девочка Задорожья. Не лишай свой мир хорошего человека из-за плохого.
Но как она уйдёт, ведь у неё нет Дороги?
Словно в насмешку над моими мыслями позади Сорокопута появилась дверь.
– Ты был добр ко мне, но несправедлив к Подсолнух, – сказала девочка, обращаясь к Царю.
Какая она всё-таки категоричная, и борьба внутри неё никак не закончится.
– Я, как и ты, просто хотел защитить Тёмный Уголок. И, как и ты, вёл себя неправильно.
Могущественная девочка-Сорокопут вздёрнула бровь, но промолчала. Дверь за её спиной открылась, и она посмотрела на Подсолнух:
– Ловец всегда будет со мной, а я всегда буду ждать тебя.
Сорокопут шагнула в дверной проём, и тут мы словно заглянули в окошко. Где-то там, далеко, в Задорожье, кудрявая девочка в больничной палате открыла глаза.
Врач в белом халате кивнул и сказал медсестре:
– Сообщите матери, что она очнулась.
Девочка растерянно заморгала, озираясь по сторонам, а потом посмотрела прямо на нас. От Сорокопута осталась только еле видимая тень под её медовыми глазами. Бывший СамСвет слегка улыбнулась одним уголком рта и чуть заметно помахала нам пальцами.
Дверь пропала.
Всё закончилось.
Иногда можно не воевать. Иногда можно просто поговорить.
– Ты правда убил её Чудовище? – спросила я у Царя.
– Нет, – ответил он. – Призраки не всесильны. Я не знаю, где его искать. Он где-то бродит, но, скорее всего, далеко. Буду присматривать за ней. Я знаю, как выглядит её Чудовище, – Царь недобро сощурил красные глаза, – и не жажду возвращения Сорокопута.
Пора уходить и мне. Не дело средь бела дня разгуливать в Тёмном Уголке.
Откуда-то возник Змейкот.
– Нам пора, – сказал он.
Я кивнула и посмотрела на Царя.
Теперь мы попрощаемся по-хорошему.
– Спасибо, – сказал Мой Волк, подняв в полуулыбке один уголок рта. Прямо как Сорокопут.
И выглядел он таким же уставшим.
Я опустила взгляд, изучая жёсткие зелёные щитки его плаща, похожие на чешую дракона. Наконец-то ты понял, что я не бесполезна. Правда, поздновато. И тебе нечего мне сказать.
Неожиданно я резко наклонилась вперёд, сама ужасаясь своей смелости, но Мой Волк выставил руку и прижал указательный палец к моим губам.
И улыбнулся.
Какая я всё-таки дура!
Вспыхнув, подхватила Змейкота на руки и рванула прочь по Каменному Лугу. Жаль, что Сорокопут прихватила с собой свою дверь.
Хотя что я теряю. Ведь больше никогда его не увижу. Поэтому я обернулась и крикнула:
– Я навсегда твой СамСвет! Зови, если снова угодишь в передрягу!
Царь хмыкнул:
– Хорошо.
Прощай, Мой Волк.
И я снова очутилась на чердаке.
Здравствуй, Бархата.
Пока решалась судьба Тёмного Уголка, мы сидели за партами в школе, чистили снег во дворе маленькими лопатами, делали уроки. Мама готовила суп, тихо разговаривая на кухне сама с собой, а я рисовала клетчатого дракона на краешке листа, чуть сдвинув тетрадь по математике. Плед лежал на моей кровати, свесив мордочку – две пуговицы, пришитые красными нитками, и бусинку-нос.
Гном наконец не выдержал и шепнул мне:
– Пойдём на чердак.
– Нельзя же! – тихо возмутилась я.
Зимой нам не разрешали играть на чердаке.
– Пойдём, – настаивал Гном.
И я кивнула.
– Мам, мы на улицу! Можно? – крикнул Гном, пока я надевала тёплые штаны.
– А уроки сделали?
– Математика осталась. Можно попозже доделать?
Мама возникла на пороге детской, поглядела на нас и сдалась.
– Только недолго.
Заканчивался февраль. Скоро весна, а там и лето, и новые игры на чердаке. Темнело с каждым днём позже, но света с неба всё ещё выдавали мало. Солнечный волк, ещё совсем волчонок, сидел в своей норе и редко показывал нос.
Паутины в углах чердачной комнатки покрылись инеем. Раскладушка без покрывала и подушек негостеприимно была сложена и прислонена к стене.
– Если Бархата захочет вернуться, ей здесь не будет уютно, – вздохнул Гном.
Он заглянул под перевёрнутый ящик, куда мы летом спрятали наше первое письмо для Бархаты. Письма не было.
Я вышла из чердачной комнатки, порылась в коробках и вернулась с несколькими пыльными книгами.
– Это ей вместо цветов. Чтобы скрасить последние холодные зимние вечера, а летом вернёмся мы.
Я положила книги на ящик.
– А весна? Про весну ты забыла! – привязался дотошный Гном.
– Мы вернёмся, как только станет тепло. И тогда наступит лето, независимо от даты в календаре, – решила я.
