Она небольшого роста, и в детстве прошла через те же диеты сырого мяса и рыбьих жиров, как и мы с тобою. Носик очень изящной работы, с горбинкой, напоминает лисичку. Все впечатление овального личика с маленьким подбородком и слегка приподнятыми внешними углами глаз напоминает тонкую загадочность не без злинки – сфинксов. Но я несколько раз видел, как эти глаза смотрели просто-просто и мягко, как у телушки… До другого письма, Нюточка. Обнимаю тебя и Настю. Поскорее ответь мне. Москва. Садовая прот[ив] Спасских казарм, д. Мамонтова.
Милая моя Нюта, я оборвал последнее письмо. Впрочем, оно так и надо – то, на чем я кончил, уже прошло. Вот уже с месяц я пишу «Демона»[134]. То есть не то чтобы монументального Демона, которого я напишу еще со временем, а «демоническое» – полуобнаженная, крылатая, молодая, уныло-задумчивая фигура сидит, обняв колена, на фоне заката и смотрит на цветущую поляну, с которой ей протягиваются ветви, гнущиеся под цветами.
Обстановка моей работы превосходная – в великолепном кабинете Саввы Ивановича Мамонтова[135], у которого я живу с декабря. В доме, кроме его сына-студента, с которым мы большие друзья, и его самого наездами, никого нет. Каждые четыре-пять дней мы отправляемся дня на два-три гостить в Абрамцево[136], подмосковное, где живет мать с дочерьми, где и проводим время между кавалькадами, едой и спаньем. Папа мне писал, что ты потеряла дорогого друга Анну Никифоровну[137]. Напиши мне, как ты живешь. В чем изменилось твое положение в институте? Что Настя? Я с нетерпением жду. Москва. Садовая прот[ив] Спасских казарм, д. С. И. Мамонтова. М. А. Врубель. Получила ли ты мое предыдущее письмо? Крепко обнимаю тебя, моя дорогая, и мою милую Настюшу.
Горячо любящий тебя брат Миша
Анюта, дорогая моя, прости, что пишу тебе карандашом. Но я столько откладывал тебе писать, что теперь у меня выросла целая скала на совести, и я ее не могу выносить ни минуты далее, а чернил под рукою нет. Прежде всего вот уже вторично я в письме твоем читаю полунамек, который я, может, совершенно ошибочно, отгадываю. Напиши яснее, и мы, может быть, побеседуем. Я сейчас занят иллюстрациями к «Демону» в издании иллюстрированного Лермонтова товариществом Кушнерева[138]. Ты можешь прочесть объявление об этом издании в Мартовской книжке «Русской Мысли».
Мучаюсь и работой, мучаюсь и порывами к кубку жизни. Прости, дорогая, что больше не пишу, а то и эти строки зазимуют. Две недели тому назад проезжал папа через Москву в Питер и останавливался у меня (у меня хорошая комната: Чистые Пруды, угол Харитоньевского и Мошкова переулков, д. Мороховец). Со дня на день жду его обратно. Папе тоже несладко живется; он пополнел и подряхлел. Чем-то кончится его попытка снова поступить на службу? Как бы я хотел ему этого. Да, кому хорошо живется? Счастлив еще тот, кто втянулся в свое поприще. Я и этим не могу похвастать. Крепко обнимаю тебя. Слышишь, Нюточка, непременно напиши поскорее, поподробнее.
Горячо любящий тебя брат Миша
Милая моя Нюта, спасибо, что не забываешь меня. Меня встревожило письмо твое насчет твоего здоровья: ты поехала на кумыс с расположенной к чахотке. Совместное пребывание с таким субъектом может вредно отозваться на твоем здоровье. Напиши, как твое здоровье. Если ты хочешь приехать в Москву только для французской выставки[139], то, право, не стоит. Говорю тебе это как искренний художник; хотя многие здесь этот мой взгляд принимают за парадокс. Все это – любая трескучая обстановка; а живопись без капли вдохновения и воображения.
