— Господа, «Рейнджер» обнаружен. Дистанция сто сорок миль. В эскорте только эсминцы и крейсер. Не буду повторяться, на американце восемь десятков моторов. У нас за кормой поврежденные линкоры, подранки черпают воду пробоинами.
С мостика на палубу спустился каперанг Кожин. Командир обвел взглядом свою небесную элиту, немного задержался на Кирилле, подмигнул родственнику.
— Константин Александрович, разрешите.
— Вы командир, Евгений Павлович.
Кожин еще раз пробежал глазами по лицам людей, одобрительно кивнул при виде плотного составленных на корме «Сапсанов». Не полный комплект. Увы. Но это лучше, чем ничего.
— Господа, нет толку в красивых словах. Вы должны остановить и рассеять ударную волну. Вот и все. Можете угробить все машины. Железо копейки. Получим новые. Но мне нужно чтоб вы победили и вернулись все живыми. Мокрые, на плотиках, с разбитыми рожами, но живые. Понятно?
— Так точно, ваше высокоблагородие! — грохнули ребята.
С такими словами к ним еще никто не обращался.
— Василий Сергеевич, — командир подошел к отдельному построению бомбардировщиком. — Можешь меня крыть последними словами, но ты и твои люди обязаны колупнуть «Рейнджер». Дорогу расчистят, тебя прикроет третья эскадрилья. Сейчас «Полтава» полным ходом идет на перехват. Ты или ребята с «Синопа» собьете янки ход, и «Полтава» разорвет его в клочья. Не получится, он нам еще принесет горя.
— Не подведем, Евгений Павлович, — поручик Ефремов даже не смотрел на своих людей, спиной чувствовал: пойдут все. Не все прорвутся, но не сдрейфят.
— Разрешите ребятам перед вылетом причаститься. Так нам легче будет.
— Добро, — Кожин повернулся к начальнику авиаотряда. — Время есть?
— Есть. Я людей заранее поднял. Давайте тогда на палубе молебен проведем.
— Отца Сергия сам предупрежу, чтоб не тянул, но причастил и благословил всех.
Авианосец там временем нес свои винты на чистый норд. За кормой готовились к взлету поредевшие эскадрильи «Наварина» и «Синопа». Как только на палубе отзвучало последнее «Аминь», летчики приняли святые дары, взвыли сирены.
— По машинам! Прогреть моторы!
Кирилл рысью взлетел по стремянке и запрыгнул в кабину. Все отработано до автоматизма. «Выборг» идет самым полным против ветра. Баки под завязку, пушки и пулеметы проверены, стволы вычищены, под капотом и в крыльях уложены тяжелые гроздья снарядных лент.
— Первая эскадрилья, — в наушниках хрипит голос Сафонова, — наш курс норд-вест. Перехват. С истребителями не связываемся. Работаем по пикировщикам.
Мотор поет свою песнь. Датчик температуры медленно ползет к зеленой зоне. Ремни пристегнуты, приборы проверены, зеркала выверены.
— Господа, доложить готовность.
— Десять. Готов, — сразу отзывается ведомый.
— Дюжина, не готов. Мотор грею.
— Доложить по готовности.
Через пять минут с палубы авианосца срываются первые истребители. Солнце высоко, волнение слабое. Погода курортная. А где-то там за горизонтом рубят винтами воздух «Даунтлесы» и «Уалдкеты», стелются в партере «Девастаторы».
— Господи, дай чтоб хватило патронов, — шепчет прапорщик и сдвигает сектор газа.
14 августа 1941. Князь Дмитрий.
— Проходи! Чай, кофе? — всевластный император Алексей Николаевич поднялся из-за стола навстречу своему порученцу.
— Добрый день. Мне как всегда кофе.
— Располагайся. Извини, что корабля на бал, — царь поднял трубку телефона. — Пожалуйста в кабинет чай с лимоном, кофе из последней партии, набор на двоих.
— Что случилось? По лицу вижу.
Алексей переложил стопку бумаг на край стола. Вид у царя мрачноватый, но в глазах светится огонек.
— Последние сводки читал? Нашим морякам чувствительно щелкнули по носу. Недооценили янки, вот и поплатились.
— Насколько серьезно? В газетах пишут о сражении и боях на островах. Оценки нейтральные и благолепные.
— Ты левацкую прессу не читал. Я тебе пришлю подборку. Посмеешься.
— Тебя опять именуют Дракулой, кличут кровопивцем?
— Пустое. Привык давно. Сам знаешь, я на самом деле буквально пью кровь русского народа. Вот только утром очередное переливание сделали, — Алексей рефлекторно потер сгиб руки.
Князь стиснул зубы, он слишком хорошо знал сюзерена, врагу бы не пожелал такое. Зависеть от врачей, бояться ушибов, малейших царапин и всегда возить с собой холодильник с консервированной кровью — хорошего в этом мало.
— За такие сравнения казаки молча зарубят, а работяги с заводов и верфей морду в кровь разобьют. Может не слышал, но в народе все твои доноры числятся твоими кровными братьями.
— Слышал. Как еще Наталья Сергеевна меня терпит такого несчастного. Постоянно в делах, месяц не могу ее с детьми на яхте дальше Кронштадта вывезти. Сидит со мной взаперти, как Мария Магдалина.
— Не наговаривай. Любит тебя императрица, ты ее любишь, иначе такого бы не говорил. Дурак ты, Твое Величество. Даже при друзьях такого бы не говорил. Тебя люди уважают, молятся за твое здоровье. И вообще, уныние смертный грех.
Император в ответ усмехнулся. Настроение с утра капитально испортили. Дмитрий не виноват, но попался под руку, потому услышал то, что царь старался держать в себе.
