Письма, телеграммы, надписи 1889-1906 полностью

Другое дело Вы — талант разительно сильный. Ваше заявление о том, что Вам не хочется писать для театра, заставляет меня сказать Вам несколько слов о том, как понимающая Вас публика относится к Вашим пьесам. Говорят, напр., что «Дядя Ваня» и «Чайка» — новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа. Я нахожу, что это очень, верно говорят. Слушая Вашу пьесу, думал я о жизни, принесенной в жертву идолу, о вторжении красоты в нищенскую жизнь людей и о многом другом, коренном и важном. Другие драмы не отвлекают человека от реальностей до философских обобщений — Ваши делают это. Но — простите! — это я говорю лишние слова. Не будете Вы писать драм, будете писать рассказы, я и жизнь от этого не проигрываем. В русской литературе еще не было новеллиста, подобного Вам, а теперь Вы у нас самая ценная и крупная фигура. Хорош Мопассан, и очень я его люблю — Вас больше его. Я вообще не знаю, как сказать Вам о моем преклонении пред Вами, не нахожу слов, и — верьте! — я искренен. Вы — могучий талант. Желаю Вам здравствовать. А что, получили Вы приглашение писать в «Жизнь»? Вот славно было бы, если б Вы согласились на их условия! Соглашайтесь! В этом журнале есть очень симпатичная фигура — В. А. Поссе, он пригласил меня, и я пошел.

Короленко я знаю, остальные, право, не интересны.

В Петербург жить — не поеду. Я не люблю больших городов и до литературы был бродягой. А в Петербурге я живо издохну, ибо у меня маленькая чахоточка. Жму руку.

Полевая, 20.

С Новым годом!

Сейчас написал Поссе, что нехорошо отказываться работать для Вашего прекрасного дела. Я уверен, что он, П[оссе], напишет, что нужно, и впредь писать будет.

Я, пожалуй, не угобжусь прислать рассказ для январской, а относительно февраля Вы уж не беспокойтесь. Вы получите от меня рассказ в начале января и другой в начале февраля.

Не нервничайте, дяденька, это ни к чему. Надо беречь себя ради прекраснейшего дела, коим Вы прекрасно руководите. Берегите себя и верьте в то, что нет таких тупо-душных, которым «Ж[урнал]» не был бы дорог.

Не беспокойтесь! И поверьте в то, что я — всячески к услугам Вашим готов и [в] Вас бодро верю.

С Новым годом!

Пусть и на душе Вашей будет ново и светло. Я, дяденька, тоже скривился и внешне и внутренно, но — терплю. И у меня на душе черно, как в печной трубе, — да ведь что же поделаешь? «Человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремляться вверх». Это говорил старик Иов. Хороший старик! Поймите — «как искры, чтоб устремляться вверх»!

До свидания!

Может, скоро увидимся, ибо скоро, кажется, меня освободят из-под надзора, и я буду тогда иметь право ездить по земле в разные стороны.

Приеду к Вам тогда.

Получил от Поссе письмо, он извещает меня, что Вы будете сотрудничать в «Жизни».

Дорогой Антон Павлович — для «Жизни» Вы туз козырей, а для меня Ваше согласие — всем праздникам праздник! Рад я — дьявольски!

Ну, Вы, конечно, знаете о триумфе «Чайки». Вчера некто, прекрасно знающий театр, знакомый со всеми нашими корифеями сцены, человек, которому уже под 60 лет, — очень тонкий знаток и человек со вкусом — рассказывал мне со слезами от волнения: «Почти сорок лет хожу в театр и многое видел! Но никогда еще не видал такой удивительной еретически-гениальной веши, как «Чайка». Это не один голос — Вы знаете. Не видал я «Чайку» на сцене, но читал, — она написана могучей рукой! А Вы не хотите писать для театра?! Надо писать, ей-богу! Вы простите, что я так размашисто пишу, мне, право, ужасно хорошо и весело, и очень я Вас люблю, видите ли. Рад за успех «Чайки», за «Жизнь», за! себя, что вот могу писать Вам, и за Вас, что Вы — есть.

Желаю же Вам здоровья, бодрости духа, веры в себя, и — да здравствует жизнь! Не так ли?

С праздником, если не наступил еще Новый год. Крепко жму руку Вашу, талантливую Вашу руку.

Полевая, 20.

Дорогой Сергей Павлович!

Я опоздал поздравить Вас с Новым годом, но — «не моя в том вина». Новый год принес мне очень неважные новинки: приехала мать жены и привезла с собой рожистое воспаление. Это прилипчивая болезнь, и мы все в большом смущении. Захворал — и очень тяжело — мальчик, сын моего товарища, да еще откуда-то явился к нам стригущий лишай и — свирепствует. Квартира у меня хотя и большая, но в ней нас с прислугой 8 взрослых и трое детей. Тесновато и довольно опасно ввиду обилия болезней.