Письма, телеграммы, надписи 1889-1906 полностью

Вчера скачал с шеи елку на 500 ребятишек и спешу написать Вам хоть немножко, хотя эта елка взбудоражила меня весьма неважно. Вы только представьте себе 500 детей, одетых в «папины» да в «мамины» одежки, уродливых, грязных, порочных, с ногами, искривленными рахитом, крошечных, но уже старчески опытных. Ошеломленные длинным рядом столов с подарками и видом елки, роскошно украшенной, горящей электрическими огнями, — эти несчастные дети кружились по зале густым, пестрым потоком и все покашливали, покашливали эдак особенно, грустно и жалобно, как изможденные старики. Ходили — молча, степенно, а глаза у них были жадные, строгие, серьезные такие глаза. Нехорошо, знаете. Но — на будущий год закачу елку на тысячу, а то на полторы. Ибо — когда этим несчастным раздали подарки — по пирогу, мешку гостинцев в 1½ ф., по сапогам, рубахе, платью, кофте, шапке, платку, — Вы знаете — многие ив «их заревели от радости, иные куда-то бросились бежать, прижимая к себе подарки, другие, усевшись на пол, тотчас же принялись есть. Эх, чорт! Устрою здесь общество попечения о бедных детях, когда кончим с возникающим о[бщество]м дешевых квартир для рабочих. Вижу, как Леонид Средин — морщится. Милый Вы мой человек! Литература? Для кого — литература? Чорт бы ее взял — литературу, вкупе с литератором и с обычным ее читателем и почитателем — ибо я «пописываю», он — «почитывает» — ну-с, и что же? Читали и мы, всё читали — Толстого и Достоевского, Щедрина и Успенского и еще многое, и — кая польза? Одно наслаждение. Я однако люблю литературу и даже — жить без нее не могу, яко барышня без конфект. И писать литературу тоже люблю, — горячо люблю. Когда, меня объемлет полоса страсти к литературе — я отдыхаю в любви к ней от жизни. Но когда я подумаю о людях, которые читают, и о тех, которые не читают, — мне делается неловко, неудобно жить. Вы только сообразите, что из пятисот вчерашних мальцов, быть может, всего один будет читать. Да, не больше. Ибо остальные издохнут преждевременно от кори, тифа, скарлатины, дифтерии, холеры, поноса — от голода, холода, грязи; те же, что будут живы, — будут пьяницы и воры, по примеру родителей своих, или — вьючные животные, по тому же примеру. Понимать это — неприятно, горько, тоскливо.

Я однако не пессимист. Я люблю жизнь, страстно влюблен в нее и буду иметь честь доказать ей это. Она меня — тоже любит и балует, что уже доказала мне. Я все получаю письма от читателя, — хорошие письма. Как и Вы, читатель пишет:

И под звук сей колыбельной песни я пишу, для его удовольствия. Но в то же время и для своего. Пишу я, знаете, и мысленно обращаюсь к читателю:

«Милостивый государь! Вы читаете и хвалите… весьма вам за сие благодарен. Но, государь мой, — что же дальше? Какие же жизненные эмоции я пробуждаю в вашей душе, столь похожей на затертую тряпицу, какие вы подвиги на пользу жизни думаете совершить под влиянием сих моих писаний? Какая польза жизни от этой канители? Государь мой! Что, кроме приятного забвения скучного времени вашего, протекающего медленно и однообразно по руслу мелочей и средь брегов всякой пошлости, — что именно дал и даю я вам?»

Молчит читатель, ибо — не слышит вопроса, и я молчу…

Милый Вы мой человек, хороший Вы мой человек — свинство и самообольщение все это! Глупая забава вся эта «литературная деятельность» — пустое, безответное дело. И для кого, вот главное? Для кого? Ведь пятьсот ребят — это лишь одна капля в море нечитающих. Вы меня понимаете? В дополнение рекомендую мой пасквиль, напечатанный в № 1 «Север[ного] курьера» под заголовком «Пузыри». Это — скверный, торопливо написанный, но искренний шум моего сердца. Вам не нравится мой второй чорт? А мне — нравится — ибо он многих обидел. Мне страшно хотелось бы уметь обижать людей.

Был в XVII веке «комический поэт» и забияка Сирано де-Бержерак (см. Ростана пьесу и Историю франц. литер, за это время), и этот Сирано сказал однажды:

Хорошо бы иметь читателей-врагов, как Вы думаете? А еще хорошо бы родиться с солнцем в крови. Вот этот Сирано, — гасконец он был, — имел много солнца в крови. И он пел: