Письма, телеграммы, надписи 1889-1906 полностью

Приезжайте-ка сюда. Мы поместим Вас в школе, в том же парке, неподалеку от нас. Комната у Вас будет большая, никто не помешает Вам. Тихо будет. Я начал купаться в милой реке Пеле, где ходят огромные щуки. Красивая река. Отсюда, из деревни, при лунном свете и под жалостное пенье лягушек ялтинское бытие кажется мне еще более отвратительным, выдуманным, ненужным. С завтрашнего дня — работаю.

Вам желаю того же и доброго здоровья желаю и всего хорошего. Крепко жму руку и — до свидания, пока.

Напишите, едете ли в Париж, и, пожалуйста, высылайте мне корректуры, как обещали. Ну, до свидания, Антон Павлович! Поклон Вашей маме и сестре. Жена тоже кланяется Вам, просит напомнить о каком-то Вашем портрете, обещанном ей, просит передать ее поклоны Вашей семье.

Дорогой Антон Павлович!

Поедемте в Китай? Как-то раз, в Ялте, Вы сказали, что поехали бы. Поедемте! Мне ужасно хочется попасть туда, и я думаю предложить себя кому-нибудь в корреспонденты. Жена не очень охотно отпускает меня одного, но говорит, что была бы совершенно спокойна за меня, если б и Вы ехали. Едемте, дорогой Антон Павлович! Там — интересно, здесь — серо.

Жду ответа, скорого ответа.

Хорошки, Кобелякского уезда, Полтавской губ., в Маиуйловку.

Мне давно хотелось оказать Вам, Константин Петрович, что я очень доволен, очень рад тому, что именно с Вами — «Знанием» — устроился по изданию моих книжек. Пользуюсь случаем поблагодарить от всей души лично Вас за дружеское отношение ко мне, за хороший тон Ваших славных писем и за это деликатное, даже щепетильное внимание ко мне. Крепко жму Вам руку. Хорошее дело требует хороших отношений от тех, кто его делает, и хорошие отношения участников — лучший залог успеха в деле. Я твердо уверен, что я и Вы сойдемся еще ближе и что все мы будем товарищами и по духу, по отношению к жизни. Ну, хорошо, довольно об этом. Я надеюсь осенью увидеть Вас, и тогда поговорим.

Американец? Дело в том, что я не умею написать разрешения на перевод, да и не нахожу его нужным. Ведь переводят же без разрешений. «Нью-Йорк Геральд» перепер «Фому», как мне писал некто Гольденберг, старый мой знакомый, бостонский житель. Но, если Вам не во труд — составьте текст разрешения, а я подпишу. Автобиография моя — моя неприятность. Меня коробит, когда я читаю о ней или слышу про нее. Это свинство, сочиненное г. Городецким, которого следовало бы выдрать за уши, чтоб он не печатал впредь частных писем. Автобиография мне нужна как материал для одной повести, и больше того, что, к сожалению, напечатано, я ничего не могу добавить.

Будьте добры, — раз это возможно, — переплести в хорошие черные переплеты 4 мои книжки и выслать их в Ялту Антону Павловичу. У меня всегда есть желание делать что-нибудь приятное для этого великолепного человека. Какой благородный человек, если б Вы знали! Ужасно его люблю.

Живу на лоне природы и нагуливаю себе на зиму здоровья. Много уже нагулял. Сочиняю драму, коя будет ни к чорту не годна. Наплевать, говоря по-русски. А вот скоро я начну писать повесть — это дело другое. Она мне давно уже спать не дает, а теперь я ее обмозговал. Рад. Но приняться — страшно. Замысловатая штука! Надо так ее написать, чтобы всякий человек — порядочный, разумеется, — прочитал и заиграл радугой: же, какой я человек, хороший, сильный, смелый.

Какая вообще задача у литературы, у искусства? Запечатлевать в красках, в словах, в звуках, в формах то, что есть в человеке наилучшего, красивого, честного = благородного. Так ведь? В частности, моя задача — пробуждать в человеке гордость самим собой, говорить ему о том, что он в жизни — самое лучшее, самое значительное, самое дорогое, святое и что кроме его — нет ничего достойного внимания. Мир — плод его творчества, бог — частица его сердца и разума. Надо говорить по совести — для сей задачи — мало я сделал… если еще сделал что-нибудь. Знаете, — недавно я прочитал весь свой первый том и «Фому». Сколько там ерунды! Сколько лишнего, плохонького, дрянненького, нищенского! Даже тошно стало мне. Да-с, это я говорю не рисуясь, поверьте. Знаете, что надо написать? Две повести: одну о человеке, который шел сверху вниз и внизу, в грязи, нашел — бога! — другую о человеке, к[ото]рый шел снизу вверх и тоже нашел — бога! И бог сей бысть един и тот же! Вот в чем дело. Хотя бог — это еще не все. Выше его — любовь к нему. Стремление к любви, или любовь стремления, — как это сказать? Впрочем — будет философии.

До свидания!

Кланяюсь всем товарищам Вашим. Пожалуйста, передайте мою глубочайшую благодарность заведующему Вашей конторой за его любезность ко мне.

Хорошки, Полтав[ской], Кобелякского, в Мануйловку.

Милостивая государыня,