Но я все ей простил, без остатка. Честно, но, надо сказать, до поры. Такое возможно. Простил то, как она мною пренебрегала или делала пренебрежительный вид. Потому что не мог просто взять и отвернуться, сделав вид гордого человека, это было физически для меня невозможно; потому что думал, что перед нею открыто несравненно больше путей, а она решала променять их на меня, от того что чувственно видела в этом шанс и покрывающую все перспективу. Я словно уговорил себя в некотором роде. Ведь был же у нее идеал! и значит, я был на него похож. Этот ее романтизм… и мой. Он мне здорово помог вначале, а потом чувство ее стало всепринимающим, каким и должно ему быть. Но быть мне прежним все равно было нельзя, да и как я после понял – невозможно в силу физически действующих законов. Однако, зная свою природу, я знал, как меня можно презирать; но была возможность все начать с чистого листа, который я и расстелил перед собой, тщательно промывая в голове каждую черточку, которую собирался поставить. Продолжение сотворения мира, о котором уже я говорил.
Примерно так это выглядело в моем понимании. Эта ее борьба обо мне была главным препятствием, самым опасным подводным камнем. Оттолкнув его и преодолев его тяжесть, гладь нашего любовного озера становилась гораздо безопаснее. И хоть он был еще где-то в глубине, но я его в один момент перестал замечать. А для меня это равносильно его отсутствию – не потому что я реагирую только на неудобство, а потому что я реагирую очень чутко. Если я его не чувствовал, то, значит, его и не было более, хотя после я допускал, что она еще какое-то время прятала свои секреты от меня, так искусно, что я и не подозревал уже ничего. Но мне, видимо, следует перестать говорить туманно!
Спустя еще время, когда выходило, что она не бросала меня, и в ней не было следов разочарования, которого я, положа руку на сердце, все ждал – я по-настоящему воспрял, так что больше меня и нельзя было поколебать никакими обстоятельствами. Истинная правда! Очень часто я об этом потом думал. Город горел огнями, а я едва ли нуждался в поисках смысла. Так много сил, казалось, было в душе. В иные мгновения я был чертовски умен. Умен действительно, а не как вещь в себе. Именно! умен, честен и светел и без капли травящего дух сожаления.
Однажды я испытал то, что может испытать только кем-то любимый. Тем вечером от ветра и непогоды мелкий снег ужасно жалил лицо, как крохотными иглами; попадал в глаза, так что временами я чувствовал, что каменные крупинки тают под веками. А мы с Леной шли освещаемые фонарями в большой кинозал. Глупее не существовало для этого времени, потому что было неуютно и холодно, мерзли руки, а ветер то и дело силился повязать мне на шею свой волглый шарф. Лена шла рядом, склонившись от метели, повязанная платком, который временами удерживала рукой у подбородка, и слушала мои прерывистые порою уносящиеся слова, и конечно же зябла в пальто, но когда она оборачивала ко мне лицо, чтобы на меня посмотреть, я видел ее глаза и улыбку, которые не подходили к ненастью, в особенности отсутствием в них желания вернуться в тепло. Она лишь непроизвольно хмурила брови, когда ветер становился особенно невыносим, но на лице ее была неутаиваемая радость, так что я сам забывал о снеге, который летел с озера через весь город, наполняя тротуары и вообще все мягким белым песком. Ощущение, тогда меня посетившее, было необыкновенное. Словно доселе незрячий я впервые посмотрел.
Именно после того
