Площадь освещалась множеством факелов, гремела музыка, в танце кружились пары. Алессандра с трудом проталкивалась сквозь толпу, единственная скорбная фигура среди всеобщего веселья. Она помедлила миг, затем набралась храбрости и двинулась по направлению к Порта-делла-Карта, парадным воротам Дворца дожей. А потом резко остановилась на полпути. И сердце у нее замерло от страха.
У выхода на площадь Сан-Марко, между двумя высокими мраморными колоннами болтался повешенный. Фигура его отчетливо выделялась на фоне беззвездного неба. Ноги переломаны, все лицо залито кровью, тело, сплошь в синяках, едва прикрыто какими-то грязными лохмотьями. И что самое странное – ни один из гуляк на площади, похоже, не замечал его.
Подул ветер, и тело начало медленно поворачиваться на веревке, сдавившей шею. В этот момент свет от костра внизу озарил его лицо, словно оживил темные, вылезшие из орбит глаза; по лицу пробежали тени, и гримаса смерти превратилась в подобие ухмылки. Алессандра словно к земле приросла, смотрела точно завороженная. На какое-то мгновение повешенный будто ожил. И еще ей показалось, он говорит ей: “Ты могла бы болтаться на этой веревке, если бы не принесла письмо… но от него зависит судьба твоего возлюбленного…”
“Не иначе как сам дьявол со мной играет”, – подумала Алессандра и резко тряхнула головой, чтобы избавиться от этого страшного видения. А потом медленным шагом двинулась к Порта-делла-Карта, прошла через арку ворот в темный и тихий двор.
Клер проснулась еще до рассвета. Уселась за маленький письменный стол в алькове и при свете настольной лампы стала просматривать сделанные накануне записи.
Второй дневник Алессандры, который они так ловко экспроприировали на время у Эндрю Кента вчера в библиотеке, не оправдал ожиданий. Там не было материалов, которые она надеялась отыскать. Больше всего на свете ей хотелось обнаружить какую-то связь между Алессандрой и хотя бы одним из заговорщиков, упомянутых в письме Россетти, но к какому бы источнику она ни обращалась, ее ждало разочарование. Какая жалость, что при наводнении погиб итальянский оригинал дневника Фаццини! Впрочем, Клер была уверена, что, вернувшись домой, сможет раздобыть копию через библиотеку Гарварда. Но теперь произведение Фаццини ей недоступно. Вчера Клер еще раз перечитала сокращенное английское издание и сверила даты записей Фаццини о дебюте куртизанки с упоминанием Бедмара о приеме, который закатила Ла Селестия. И пришла к выводу, что оба эти события имели место в июне 1617 года. Любопытное совпадение, но оно еще не доказывает, что связь между Бедмаром и Алессандрой существовала, тем более что Клер была далеко не уверена, что Ла Сирена и Алессандра – одно и то же лицо.
И сама Алессандра ничем не могла ей помочь. В ее дневниках не чувствовалось откровенности, они носили какой-то нарочито отвлеченный характер. Второй дневник мало чем отличался от первого и был наполнен прозаическими деталями и подробностями повседневной жизни.
“Имела очень приятный визит от очаровательной синьоры Боньоло, – прочла Клер. – Она пришла за пожертвованием для сиротского приюта в Санта-Мария-деи-Дерелетти, хочет, чтобы тамошним детям давали уроки музыки. Я передала ей несколько дукатов и два платья…”
У Клер не было времени переводить весь дневник, потому она быстро пролистывала страницы, останавливаясь только на показавшихся ей интересными отрывках. Даже в записях, датированных числами, непосредственно предшествующими разоблачению заговора, она не нашла ни единого упоминания о Бедмаре, его сообщниках или каких-то подозрительных действиях. Странно… Ведь конспираторы действовали практически под носом у Алессандры, а она не написала об этом ни слова. Точно заговора не было вовсе, точно она понятия о нем не имела.
Точно ничего такого не было вовсе, вздохнула Клер. Возможно, Эндрю Кент все же прав. Очевидно, он провел в Венеции немало времени, копался в разных материалах, изучал записи и документы и не нашел ничего, что указывало бы на существование заговора. Как он там говорил на лекции? История часто лжива, что-то вроде того. Возможно, он прав, и историки прошлого, писавшие об Испанском заговоре, вольно или невольно сочиняли сказки. Такое случалось сплошь и рядом: теории и даже факты, прежде не подвергавшиеся никакому сомнению, оказывались выдумками, ни на чем не основанными. И тогда история переписывалась; это помогало многочисленным историкам оставаться на плаву.
