Это была задача на пределе возможностей и сил. Защитить, спасти — уже не столько жизнь Солы, сколько самих себя, свою надежду, свою любовь, которой не на кого излиться, кроме нас самих, и значит — не на кого… О, если бы мы не успели!
Любовь, которая живет только внутри того, кто любит, которая не спасает и не греет тех, кто вне, — погибает. Отравляется. Медленно. Незаметно. Обязательно и неизбежно. Мы это понимали. Угасшая любовь опустошает, как никакая иная катастрофа в мире. Мы не могли позволить угаснуть нашей любви. На глазах у нас погибала мечта, и мы пошли ее спасать, и не могли поступить иначе. У нас просто не было выбора.
Человеческий ум ограничен.
— Что же теперь? — снова услышал я.
— Надо погрузить материалы. Тело профессора… — я запнулся, — тоже.
— Да, вот что, — сказал он. — Я забыл… Она… просила нас взять ее с собой. Хочет быть с отцом… и сама позаботиться о нем на Земле.
— Ты с ней виделся? — медленно спросил я.
— Она звонила мне днем.
Она звонила. Ему.
— Пусть летит, — сказал я спокойно.
— Ты должен увидеться с нею. До отлета.
Я пождал плечами.
— Тогда я полечу туда и объясню ей все про тебя.
— Не глупи.
— Ты отвечай за себя, а я уж… да.
— Поступай, как знаешь.
Он помолчал, снова заглядывая мне в лицо, а потом отвернулся.
— Понимаешь, — глухо произнес он, — в такой момент, когда все рухнуло, совершенно все, ты же видишь… жизнь и смысл двух поколений рухнули, и ничего не осталось… хочется, чтобы хоть что-то уцелело. Понимаешь? Хоть что-то. Хотя бы такая маленькая мелочь, все равно. Это очень важно. Потому я все время вспоминаю об этом, а ты не понимаешь. Все связано. А ты даже для этого не делаешь ничего сейчас.
— Я делаю, — сказал я. И улыбнулся.
Тридцать лет человечество было счастливо.
Мы обманули себя. Все оказалось наоборот. Сто двадцать три человека погибли больше чем напрасно. Цель оказалась хуже чем миражом.
И настал мой черед. Черед стервятника, который приходит туда, где произошла трагедия, и с холодной настойчивостью выясняет, кто хотел добра недостаточно добросовестно. Мечтал недостаточно активно. Любил недостаточно грамотно. Само мое существование обусловлено катастрофами. Я в стороне. Я могу мечтать, как другие, но работа моя начинается, когда мечта умирает.
Мы убили свою мечту.
Когда я вылетал сюда полгода назад, этого еще не знали. Даже здесь. Следившие за процессами в океане Солы работники биоцентра не понимали, что происходит. Горячие головы уже разрабатывали проекты ускорения эволюции Солы, чтобы не через миллионы, а лишь через тысячи лет появились крупные животные, потом люди — но в ежемесячных отчетах биоцентра вдруг пропали нотки гордости, и Контрольный отдел решил подстраховаться.
Все оказалось наоборот. Именно на этой стадии протожизнь требует лучевой стимуляции. Многие планеты — я по памяти могу назвать четыре, на которых были обнаружены все условия для возникновения жизни и которые все же не породили жизнь по непонятным тогда причинам — доходили до состояния Солы, однако оставались безнадежно мертвыми, потому что в должный момент не получали мутагенной подкормки извне. Когда-то ее, вероятно, получила наша Земля. И вот теперь — неслыханное везение! — ее могла бы получить и Сола, если бы не вмешались люди, которые хотели только добра и во имя этого добра, во имя своей любви пошли на неслыханные жертвы, на чудовищное напряжение ресурсов и сил.
И никто не был виноват. Странно…
— Просто плакать хочется, честное слово, когда подумаешь, сколько нам пришлось преодолеть ради всего этого, — вдруг сказал он.
Я кивнул.
— Да сядь же ты, хватит маячить. Хочешь кофе?
Улыбаясь, я подошел к столу, ногой придвинул второе кресло.
— Пока нет.
Он, не отрываясь, смотрел на меня, и вдруг щеки его отчаянно затряслись.
— Но что же было делать? — спросил он с мукой. — Разве можно было что-то сделать? Помнишь… помнишь, нас сняли с занятий и повели смотреть прямой репортаж из Совета? Как мы радовались, что все голосовали за Стройку, против — никто.
— Все радовались.
— Флаги, солнце, все блестит, смех… Какой был праздник!
— Был.
— А помнишь, двое ребят из параллельной группы пытались бежать на Стройку?
Я помнил. Я разведывал для них план грузовых трюмов корабля, на котором они решили добраться до Плутона, потому что имел доступ на космодром — к отцу. Я сам хотел бежать с ними, но меня защемило люком, автомат которого был вскрыт для профилактического осмотра и по халатности кого-то из техников — спешка! горячка! даешь-даешь! — остался активирован. Мне раздробило голень. Ребята ждали у ворот порта, и когда глайдер «скорой помощи» с воем промчался мимо них, выруливая на санитарную полосу дороги, я ухитрился в приоткрытое окно швырнуть ком бумаги с планом трюмов и проклятым люком, обозначенным, как положено, черепом со скрещенными костями, — план я чертил еще там, в полутемном коридоре, опрокинутый на холодный пол и мучаясь не столько от боли, сколько от сознания того, что никуда я уже не убегу…
— Помню, — сказал я.
— Неужели можно было что-то сделать?
