— А знаешь, чего я еще подумал, — совсем тихо признался мальчик. — Может… может, мы и зря не пошли со всеми-то? Может, эти… в пузырях… и впрямь чего хорошего нам…
— Молчи, дубина, — беззлобно, но резко прервал его брат. — Хорошего! Чем больше бомб за пазухой, тем сильнее народу хорошего хотят, это уж постоянно. Мне хорошее здесь нужно, а не где-то, и чтоб я сам его сделал, а не кто-то! Как они могут мне хорошего хотеть, не спросив, чего я сам хочу и как это хорошее понимаю?
— А как ты его понимаешь?
— Гниды… — сказал старший брат и встал. — Пошли, хватит лирики. — Вдруг, осененный какой-то новой мыслью, он протянул мальчику ружье. — Подержи.
Мальчик снова принял грозный груз, казавшийся здесь, на лучезарном пляже, еще более нелепым, нежели в сравнении с могуществом неведомо кем управляемого пузыря. Старший брат откинул капот и, чиркнув спичкой, зажег вынутую из-под сиденья ветошь. Ветошь задымила, зачадила, вяло разгораясь. Старший брат поболтал ею, пуская по воздуху петли удушливого дыма, а потом, когда ветошь разгорелась, кинул ее в мотор. Неяркое, но бодрое пламя брызнуло по деталям, выталкивая вверх черные струи.
— Вот теперь пошли, — сказал старший брат, вытирая руки о штанины, и забрал у мальчику ружье. Машина разгоралась, вываливаясь из окружающей красоты нелепым, грязным пятном. Мальчик неодобрительно сопел, то дело оборачиваясь, пока деревья не заслонили грузовик.
— Гад ты, — сказал мальчик наконец. — Она нас спасла, увезла оттуда… одна-единственная ведь была! Сам говорил: скажи спасибо, скажи спасибо!.. — передразнил он. — А сам вон сказал спасибо! — Он махнул рукой в сторону медленно клубящегося дымного столба, встающего из-за деревьев.
— Хочешь, чтобы она гнидам досталась? — мягко спросил старший.
— Три болта они на ней забили! — возмутился мальчик. — У них у самих вон какие пузыри!
— Сам ты пузырь, — примирительно сказал старший брат и хотел потрепать мальчика по голове, но тот отпрыгнул чуть ли не на другую сторону дороги.
— Нельзя так! — крикнул он. — Она нас спасла!
— Никогда ничего врагу не оставляй, — отрубил старший брат, потеряв терпение. — Потом заплачешь, да поздно будет.
Мальчик не ответил; заметно было, что эти слова его не убедили. Минут двадцать братья шли молча. Старший, жестко глядя перед собой, печатал шаги; сумка с патронами тяжело и неудобно моталась у него на боку. Мальчик с оскорбленным видом, руки в карманы, озирался по сторонам. И именно он вдруг остановился, вытянул руку и изумленно протянул:
— Смотри-ка… огонек!
Из-за деревьев светился окошком дом, пристроившийся в одиночестве поодаль от дороги.
Старший брат встал будто вкопанный.
— Тихо! — сразу охрипнув, сказал он, стремительно перекидывая ружье с плеча в руку. — Неужели кто-то остался? Как же мы не заметили, когда ехали?
И тут же сам понял, что, вероятно, огонь недавно зажгли — когда солнце ушло за горизонт.
— Ну, что? — не выдержал мальчик. — Идем?
— Идем, — ответил старший брат и решительно шагнул к дому.
Здесь дело уже шло к ночи. Под плотными кронами было сумеречно и влажно, курилась дымка. Братья ступали беззвучно, но все же увидели хозяина дома одновременно с тем, как и он увидел их. Хозяин — кряжистый, жилистый, грузный, в расстегнутой светлой рубахе на голое тело и широких брюках, сидел на ступеньках веранды и курил, явно наслаждаясь отдыхом после обычного трудового дня. Он вынул трубку изо рта и поднял брови, с удивлением рассматривая странную пару, крадущуюся к нему из леса.
— Вы почему не ушли? — отрывисто спросил старший брат.
— А вы? — ответил хозяин спокойно.
— Мы деремся! — почти выкрикнул старший брат с остервенением и гордостью.
— А мы живем.
— Вас много?
— Двое.
— Так почему вы не ушли?
Хозяин пожал плечами.
— Ведь все же ушли!
Хозяин снова пожал плечами и встал.
— Ужин и ночлег?
— Да, — ответил старший брат, помедлив, и откашлялся. — Вы правы. Мы устали. — Он резко опустил ружье и сразу понял, как нелепо и мерзко выглядел, тыча стволом в человека, который наравне с ними не ушел на зов пузырей.
— Дочка! — зычно крикнул хозяин, и из глубины дома донеслось ответное:
— Да, папочка!
— У нас гости. Осталось перекусить?
— Осталось, папочка. — Голос был бесцветно-спокойный — ни удивления, ни любопытства.
— Ну, порядок, — сказал хозяин. — Переночуете в сарае, если это вас устроит… дети.
Вначале за ужином говорили мало, но когда дочь хозяина — тихая, худенькая девочка лет четырнадцати, с большими глазами и узорно вырезанным ртом — принесла вина, беседа постепенно оживилась.
