Обалденно они все хорошие, с восхищением думал разомлевший мальчик. Ведь тоже не ушли, тоже остались, нас теперь четверо, теперь отметелим пузырей! С ума сойти, до чего уютно, и белая скатерть, и окошко в сад. А какой этот мужик спокойный и сильный, на него можно положиться. И вообще с ним вот прямо хорошо, чего бы такое ему приятное сделать? И девочка… пальчики тоненькие. Когда она в очередной раз что-то сменила перед ним на столе, мальчик не выдержал и украдкой погладил ее ладошку. Девочка как и не заметила, вредная. Зато уж брат-то уж конечно заметил, дела ему другого нет, и сечет, и сечет — сразу треснул по руке. И не больно, а все равно обидно. Ну и пожалуйста, ну и не буду. У самого-то подружек навалом было, пока пузыри не прилетели, я ж ему по рукам не трескал… В голове мальчика сладко туманилось от вина и покоя.
Старший брат чувствовал опасность; у него всегда было хорошее чутье, он знал это — и вот теперь, после первых минут благодарного расслабления, ему — казалось бы, противоестественно — сделалось тревожно, сделалось не по себе. Хозяин напоминал полицейского, вот, наверное, в чем было дело — сильное, волевое, но тупое лицо; и это бесконечное повторение, втискивание едва ли не в каждую фразу слов «мой», «свой» — мое вино, мой виноградник, мой дом; даже не хвастовство уже, но привычная истерика, словно кто-то постоянно, издавна посягает на все это. Старшему брату стало думаться, что хозяин просто усыпляет их бдительность, может статься, даже спаивает с какой-то целью — зачем бы ему, в самом деле, так вот хлебосольствовать, так потчевать и ублажать двух незваных гостей? Это, конечно, можно было бы объяснить радостью от встречи с людьми, казалось бы, самое естественное объяснение, — да вот только хозяин не выглядел обрадованным, скорее обеспокоенным, что ли… Ну не пускал бы он нас, и дело с концом — не ружья же он, в самом деле, испугался, у меня ж на морде написано, что в человека не выстрелю; одурманить хочет, но зачем, зачем, что с нас взять? Старший брат стал вести себя так, как если бы уже порядком опьянел — сам не зная, для чего ему это притворство; говорил он громко, хохотал, размашисто жестикулировал — и не терял бдительности ни на миг.
Хозяин ненавидел их. Он ненавидел все чужое. Все, что приходит извне. Чужое всегда пугало его. Оно всегда мешало, искажало привычное. Ему казалось, от этого ломается сама его жизнь. Он был благодарен марсианам, потому что они положили конец необходимости общаться с соседями, изъяв соседей. Что сами марсиане, или кто они там были, могут сломать его жизнь, хозяин не принимал в расчет. Марсиане были для него невозможной заумью, несмотря ни на что. Да, но тут черт принес двух набедокуривших сопляков, и если марсианская полиция примчится по их следу сюда, добра не жди. Позвонить разве в город? В поселке есть телефон. То, что связь может быть прервана, не приходило хозяину в голову. Он был уверен, что при марсианах все заработает, как часы. Чем сильнее власть, тем четче она отлаживает порядок, но сам порядок остается неизменным. Он странно мыслил: не верил в марсиан; был рад, что они увели людей; был уверен, что порядок останется неизменным. Он не замечал этих противоречий. Думая об одном, он пренебрегал остальным. Выхватывая нечто другое, он забывал о первом, как об уже очевидном.
Девочка прислуживала им за столом.
— Так чего все-таки тебя турнули из университета? — спрашивал хозяин, кутаясь в ароматный сиреневый дым.
— Ну как же! — хохотал старший брат. — Разве не сказал? Волнения, волнения… волновались мы там, шесть факультетов разом!
— Волноваться вредно, — сдержанно улыбнулся хозяин и пригубил из своего бокала, на миг переложив трубку в левую руку.
— Кому как! Ракеты свои вояки все равно привезли. А нас — через сито… Ну, вожди — им что! Как возьмешь студенческого лидера — значит, папа у него тоже лидер, либо профсоюзный, либо партийный. Все, кто речи говорил, мигом открутились. А вот кто делом занимался после речей — пикеты налаживал или с полицией старательно не вступал в драку, а только по морде от нее получал, — тех тут же вон. Все мелкотравье па-а-акасили!!
Мальчик печально вздохнул и мотнул головой, подпертой кулаком. От этого движения голова его чуть не свалилась с кулака.
— Да-а, — сказал хозяин, чуть насмешливо глядя на старшего брата. — Смешно обернулось, парень. Волновались, волновались… Теперь всем волнениям конец. Населению дается сорок восемь часов, желающие покинуть планету будут приняты на пунктах сбора, — провозгласил он, почти цитируя текст, в одно прекрасное утро подавивший все радио- и телепередачи. Он только выпустил незнакомые, неприятно чужие слова. В заявлении пришельцев говорилось: «желающие покинуть планету и рассредоточиться согласно убеждениям по различным звездным системам Галактики с тем, чтобы не мешать друг другу и не представлять опасности друг для друга». — И все тут! Вы их видели там, в городе?
— Не, — покачал головой старший брат. — Только пузырь над ратушей… метрах в трехстах.
— Это что же, вроде дирижабля, или как?
