— Карьеру вы сделали. Зарабатываете для гуманитария неплохо, да и жена, врач, кое-что в клювике приносит. Не бедствуете. У начальства на счету на хорошем. Мы вам никогда никаких препон не чинили — в симпозиумах участвуете, защищаете честь отечественной науки… Что вам не нравится? Пора перебеситься, пора!
— Не нужен я никому, — вдруг сказал я.
Он даже крякнул.
— А вы, батенька, что думали? Конечно, не нужны! Не те времена, чтобы сидеть в башне из слоновой кости! Изящными искусствами страну не накормить. Но представьте, вынесет вас куда-нибудь, где вам ухитрятся найти применение!
Статьи-то ваши переводят, стажеры ездят благоговейные… письма такие пишут — зачитаешься! Хотя, между нами говоря, я думаю, просто с жиру бесятся… не могу я себе представить, чтобы нормальный, здоровый человек всерьез интересовался, извиняюсь, социоструктурной этикой…
— Странно мы воспитаны, — проговорил я, в то время как вечно трясущийся с перепугу гном, поселившийся в горле еще в октябрятские времена, исступленно орал мне внутрь, навстречу веянию из легких, единственную известную ему фразу: «Молчи, дурак!!!» — так что голосовые связки, на которых два ветра схлестывались в смерч, едва не рвались от напряжения. — То, что трактора делать нужно, вроде бы все понимают. А вот что знания делать нужно — по гаечке, по шестереночке собирать, — вроде личная блажь. Если человек хочет спроектировать трактор, ясно, он должен знать, как это делали до него и что получалось. А если он хочет спроектировать государство — вроде бы можно просто так от балды, из общих соображений. Если человек в проекте гусеницу на кабину нацепил, а плуг вместо руля — явно он придурок, и, когда такая модель не заработает, никому в голову не придет обвинить рабочих, дескать, конструкция замечательная, да исполнители подвели. А если у государства плуг вместо руля и колеса сверху, вполне можно сказать: расчет верный, но вот народ — дрянь, работать не хочет, пьет, дисциплины никакой…
— Давайте пока не будем отвлекаться, — сказал Александр Евграфович. — Голова у вас варит, мы об этом осведомлены, так что пока можете помолчать… И вот, скажем, вынесет вас туда, где вам применение найдут. Это ли нам не плевок? Пишите здесь! В стол пишите, побольше, чтобы груды начатых разработок лежали, черт возьми, может, и пригодятся! — Он разгорячился, видно было, что говорит о наболевшем. — Малевич полвека в запасниках гнил — а теперь выставки, выставки, валюта стране! Булгаков, когда помирал, не всем даже почитать мог дать свой гениальный роман — а глянь: на все языки мира переведен, вот она, советская литература, какая, не Фадеев проспиртованный! Или этот… ну, первый в мире словарь крючков каких-то восточных составил… расстреляли его случайно как японского шпиона, но нынче-то сорок мировых университетов на его пыльные тетрадки молятся! А вы?! Вам все при жизни подай, на блюдечке, как зарплату! Негоже!
— Булгакова жена любила, — сказал я. — Она его рукописи берегла. Она по редакциям ходила…
— Ну, тут уж что можно сказать, — развел он руками. — Романтическая натура, до революции воспитана. А может, он просто, извиняюсь, как мужик покрепче вашего был? Вы витаминов побольше ешьте… чем на крылышки-то соки тратить. Коньячок тоже помогает — грамм пятьдесят перед… ну, перед.
— Ох, не травите душу, Александр Евграфович. Что ж я, нарочно, что ли? Вам ли не знать, что это болезнь…
— Болезни лечить надо, Глеб Всеволодович.
— Надо, — согласился я. И вдруг сорвался: — Да я бы черту душу заложил, чтоб отстричь этот горб!.. Вы что, не понимаете?! Душу бы!.. — У меня перехватило горло. День был слишком тяжелым — нервы рвались, и опять, как кислотой, подступившими слезами прожигало глаза изнутри.
Он помедлил.
— Ну что ж, это ответ. Значит, я не ошибся в вас.
— Дайте закурить.
Он протянул мне широкую, сверкающую синевой и золотом пачку «Ротманса». Дал огня. Мне тоже захотелось сидеть непринужденно, развалясь, с сигаретой в расслабленной руке. Этот срыв был непереносим, унизителен. Но сигарета не помогла, тряслась в воздухе вместе с пальцами, и дым шел не свечой, а робким барашком. Только голова закружилась еще сильнее.
— Думаю, мы сможем вам помочь, — сказал Александр Евграфович.
— Каким же это образом? — спросил я холодно, кинул ногу на ногу и попытался расслабиться. И опять непринужденной позы, подобавшей беседе двух равных, не получилось — я забыл про горб; он уперся в спинку и оставил меня высунутым вперед.
— Терапевтическим.
— Умирать я тоже не хочу, — проговорил я. — Тем более в муках.
— Речь не об операции. Разработан новый метод. — Александр Евграфович глубоко затянулся и помолчал, тщательно обивая пепел в карандашницу. — Риск, конечно, есть, но… В сущности, нам нужен доброволец. Когда Архипов позвонил мне, я понял, что это судьба. Я был уверен в вас и даже определенным образом поручился за вас генералу. Почему-то… почему-то те, кто недоволен страной, когда приходит час испытаний, как правило, наиболее склонны жертвовать собой ради нее.
