Не сговариваясь, мы глубоко затянулись оба. Как равные. Пепел медленным карликовым снегопадом осыпался мне на колени.
— В чем состоит метод?
— Консервация зародышей. Горб, конечно, останется, но… горбатых вы, что ли, не видели? Умные, вежливые люди, просто с физическим недостатком. Мало ли у вас физических недостатков? Но зато останетесь здесь. С друзьями, с семьей!.. Да что я вам объясняю… Потому я так и спешил: чем раньше начнем, тем меньше горб, он же у вас пухнет как бешеный…
— Кем разработан?
Александр Евграфович помолчал. Снова тщательно отряхнул пепел.
— Опытными специалистами.
— Если эмбрионы будут убиты, ткань может загнить. Заражение… гангрена… Мне не очень верится.
— Вас будут наблюдать.
Он помолчал, и мы опять, не сговариваясь, затянулись одновременно.
— Риск, конечно, есть, — честно повторил он. — На животных тут проб не проведешь.
Алый клок восхода неспешно влетел в комнату сквозь узкую щель между домами напротив. Вдали грохотал первый трамвай.
— Вы вправе отказаться, — проговорил Александр Евграфович. — Хотите лететь — летите. Но уж тогда имейте совесть сознаться: хочу улететь. И никто вам слова худого не скажет… — Скулы у него запрыгали, и вдруг он хлопнул ладонью по столу, выкрикнув с болью: — Но мы должны остановить отток, должны! Ведь если так пойдет, здесь, может, вообще никого не останется, кроме безнадежных алкоголиков и большого начальства!
— У меня условие, — хрипло сказал я.
— Я вас слушаю.
— Я должен повидаться с семьей.
Он покивал:
— Понимаю вас, понимаю… Разумеется, Глеб Всеволодович. «Волга» с шофером ждет в проходном дворе, распоряжайтесь.
Я отвернулся. Пепельное душное солнце всплывало над крышами.
— В случае… нежелательных последствий, — сказал Александр Евграфович, — о вашей семье позаботятся. В этом можете быть уверены, товарищ Пойманов.
— Надеюсь, — сказал я и встал.
И не смог сделать ни шагу. Ноги будто приросли.
Александр Евграфович понял; слышно было, как он грузно поднялся из кресла у меня за спиной. Кресло освобожденно пискнуло. Оно пищало одинаково и когда его сдавливали, и когда его освобождали.
— Я жду вас в машине, — тяжко вздохнув, проговорил Александр Евграфович и, не глядя на меня, чуть горбясь, вышел из комнаты. Через секунду в коридоре лязгнула дверь, и стало совершенно тихо. Только отдаленный, пробуждающийся шум улиц нарастал.
Обвел взглядом кабинет. Нестерпимо захотелось посмотреть фотографии. Поправил бумаги на столе, завязал тесемки на папке с недочитанной диссертацией. Все было на своих местах — стеллажи, книги, в карандашнице еще чуть дымилось. Розовый свет захлестывал стены. Я поднял трубку и тут же положил обратно на безмолвные рычаги. Телефон снова был отключен.
«Волга» покатила по быстро заполняющимся магистралям, аккуратно обгоняя переполненные трамваи и троллейбусы, вежливо притормаживая в узостях, птицей перелетая мосты. Александр Евграфович вновь попытался закурить; плотный бьющийся поток из полуоткрытого окна сметал пламя зажигалки, и Александр Евграфович, пощелкав немного, с неприязненным лицом закрутил стекло вверх до упора.
— Дайте и мне, — сказал я так, будто это уже само собой полагалось мне по рангу. Он протянул пачку, дал огня. Затянулись одновременно.
— Давно курите, Глеб Всеволодович? — спросил он, не глядя на меня. Курить было неудобно — машину колотило на латаном асфальте, упругая спинка сиденья то и дело, как боксер в грушу, била меня по горбам, и я мазал фильтром мимо рта.
— Всякий, кто этим воздухом дышит, курит, — ответил я. — И днем и ночью «беломорина» на губе.
— А все же не нравится вам здесь, не нравится, — с горечью произнес Александр Евграфович. Я промолчал. Нас с силой повезло по сиденью вправо — «Волга» слетела с Ушаковского моста, нырнув под только что зажегшийся желтый свет, и зарулила, почти не тормозя, на Приморский проспект. Сколько было связано с этим местом, с этим поворотом даже — здесь всегда отдых был близко впереди, залив, необозримые песчаные пляжи с валунами, чистые леса… Слева тянулись за узкой зеркальной полосой Невки зеленеющие Острова; мелькнула, утопая в разливе сирени, прибрежная беседка с эхом, которую когда-то показала мне жена, — накатывала ночь, беседка плыла, медленно рассекая серую воду и серое небо, я ломал цветущие ветви и говорил: «О!», и потолок беседки отвечал: «О!», и жена отвечала: «Ого!»
Проскочили буддийский храм. Шофер крутнул баранку, огибая что-то, но опоздал, и нас кинуло вверх на плохо подогнанном, перекошенном канализационном люке.
— Болит… штука-то? — осторожно спросил Александр Евграфович.
— Нет. Онемела совершенно. Мешает только.
Он затянулся; приоткрыв окно, коротко выставил сигарету наружу, и ветер слизнул седой хвостик пепла.
— Спешить надо.
— Делаю, что могу, — сказал шофер. Я впервые услышал его голос.
— Я не тебе, Володя. Ты работай. — Он повернулся ко мне. — Я даю вам час.
— Три, — сказал я.
— Я думаю, торг здесь неуместен, — литературным голосом сказал Александр Евграфович. Я усмехнулся кривовато, а Володя вдруг громко рассмеялся и на короткий миг обернулся к нам, вспышкой показав веселое смуглое лицо.
