Они считают, что сказанные особые слова, небесные заклинания сделают их неуязвимыми. Они верят, что вокруг их девичьих тел возникнет золотой прозрачный колокол, который, как доспехи, защитит их от пули и штыка. А еще они верят, что могут поджигать дома одним прикосновением или взглядом, исчезать и появляться в самом неожиданном месте, становиться невидимыми, прятаться под землей и летать по воздуху. А оружием в их руках становится даже стебель гаоляна. Достаточно направить его на янгуйцзы, и того моментально разрывают на части невидимые когти.
И в плен они никого не берут. Расправляются со своими жертвами с какой-то недевичьей жестокостью, и обязательно должны надругаться над бездыханными телами. Расчленяют их, скармливают свиньям, а сердце съедают сами. Но это не простое варварство, в этом заложен глубокий смысл. Они ведь, эти летающие девочки, не могут себе представить, что чей-то сын и без того не воскреснет, никогда больше не повторится — ни на третий день, ни на сто тысяч третий».
Однако вернемся к нашим баранам.
Возвращаюсь.
Согласно предписанию, прилагаемому к письмовнику для штабных писарей, от такого-то этакого, в настоящей похоронке следует кратко изложить обстоятельства и причины гибели Вашего сына, мол, выполняя боевое задание дурака-командира, верный присяге, проявив стойкость и мужество, погиб — или, на выбор — выполняя боевое задание дурака-командира, верный присяге, проявив стойкость и мужество, был тяжело ранен и умер. Возможен и такой вариант, в случае, если Ваш мальчик погиб от неосторожного обращения с оружием, заболевания и других причин, например, изошел кровавым поносом — сами понимаете, ведь не писать же Вам такое — так что: выполняя боевое задание все того же дурака, верный присяге, тяжело заболел и умер.
Излагаю.
Ваш сын погиб под Тонжоу, на берегу реки Пейхо.
Вернее, так:
Ваш сын погиб, но он жив и здоров.
Однако обо всем по порядку.
Мы разгружались в Таку, который уже был взят союзниками.
Володенька!
Сколько же времени уже прошло?
Мне тогда позвонила твоя мама, но говорить не смогла. Трубку взял твой отчим. Он мне все сказал.
Два дня я пролежала, не вставая. Зачем вставать?
Все оледенело. И душа, и ноги.
Потом встала и поехала к твоим.
На твою мать было страшно смотреть. Лицо от слез опухло. Глядела на меня, как чужая.
Сели за столом. Павел Антонович стоял рядом с ней и держал руки у нее на плечах. Потом сказал, что сделает чай, и ушел на кухню.
Она сказала:
— Был бы гроб, была бы могила, а то ничего нет — бумажка…
Протянула мне извещение.
— Вот, бумага есть, печать есть, подпись есть. А где мой сын?
И тут ее прорвало, и меня тоже. Нарыдались.
Она все время повторяла:
— Но зачем же убивать? Убивать зачем? Можно было искалечить, оставить без рук, без ног, но живым. Он ведь — мой! Он принадлежит мне!
Потом стали пить чай с сушками. Твой отчим всем наливал, и я обратила внимание, как он наливает — до пальца.
Ты знаешь, наверно так — вот есть порог боли. Человек теряет сознание, чтобы не умереть. А есть порог горя — вдруг перестает болеть.
Ничего не чувствуешь. Вообще ничего.
Сидишь и пьешь чай с сушками.
А вот еще — людей кругом много, а когда что-то случается, они куда-то исчезают. Где-то читала, что раньше были запреты на общение с вдовами или вдовцами, потому что считали, что горе заразно. Наверно, и сейчас так считают. А может, и в самом деле заразно.
А сегодня шла пешком через наш парк. Там как раз закрывали статуи на зиму деревянными щитами. Как в гробы заколачивали.
Одна была с тем самым живым жестом, будто увидела маляра.
Я стояла и смотрела. Никак не могла уйти. Совсем замерзла.
Это меня заколачивали.
Это я в гробу.
Сашенька моя!
Целый день разгружаемся, и только сейчас нашел минутку тебе написать.
Знаешь, что самое трудное для меня сейчас? Это объяснить тебе самое простое — что кругом. Это невозможно описать. Краски, запахи, голоса, растения, птицы — все здесь другое.
А еще сегодня сделал первую запись о смерти. Один солдат очень глупо погиб, оказался под самой лебедкой, что-то сорвалось, его придавило ящиками.
Думал, будет как-то особенно, но рука выводила страшные слова как ни в чем не бывало.
Может, это уже начинается во мне то, чего так хотелось?
Без конца я всю жизнь задавал себе одни и те же вопросы.
И вот теперь иногда кажется, что я приближаюсь — не к ответу еще, но к какому-то пониманию.
Как же я ненавидел и презирал себя — того, которого хотелось сковырнуть, как узкий натерший ботинок! Как хотелось стать таким, как они все, — неунывающим, злым, веселым, прочным, не задающим вопросов — и так все ясно. Научиться цепляться за жизнь. Переступить через все ненужное, условное, вычитанное. Научиться не думать о страхе смерти, вернее, не задумываться. Научиться бить, когда нужно ударить. Радоваться тому, что есть, и не ломать себе голову над тем, зачем все это надо.
Вот, написал рапорт о смерти человека, и рука не дрогнула. Хорошо.
Сейчас коротко об этих первых двух днях.
