«Какого черта этот… – Пашка никогда не называет Сазонова по имени, – сюда ходит?» Таня пожимает плечами – разве я могу запретить? Особенно теперь, когда до свадьбы осталось всего ничего.
На самом деле она не знает, как избавиться от Сазонова – даже на время. Потому что он ее пугает.
Потому что из льдисто-серых глаз Сазона на нее смотрит голодная мерзкая тварь.
В стеклянном шарике кружились обрезки блестящей фольги. Снег продолжал падать – медленно, красиво. Опускался на заснеженную равнину, на аккуратные крошечные елочки, на крышу домика. Сазонов покрутил шарик, поболтал. Бульк! Снег снова начал падать. Когда-то этот шарик должен был стать свадебным подарком Ивана своей невесте. Но не стал.
«Потому что я вмешался».
«Это было просто, – думает Сазонов. – Я забрал его команду. Его жизнь, его станцию… Даже этот дурацкий шарик я у него забрал. Теперь заберу его женщину. Как тебе такое, Иван?!
Все, что было твоим – стало моим.
Или – станет».
Конечно, она всегда знала, что однажды он может не вернуться. Он – диггер. Его любовница – мертвый город наверху. Смешно, но Таня ревновала его к этим замерзшим пустым набережным, каменным парапетам и гранитным львам, которых она видела только на картинке. Опасность наверху всегда была ее, Таниной, соперницей – старше и мудрее; она не заманивала Ивана, не звала, но он всегда возвращался к ней.
Ива-ива-ива-ван.
Он больше не встанет в дверях, прислонившись плечом к клеткам, в которых копошатся и посвистывают морские свинки. Он больше не будет спрашивать у Бориса: «Что, не сдох еще, оглоед?»
Потому что оглоед сдох.
Она посмотрела на белую коробку с красной надписью Quartz grill. Борис сопел и возился в опилках. Когда началась блокада, его собирались съесть, но она отстояла…
Отстояла его право быть последним.
«Все у меня забрали, хотя бы его не забирайте».
Татьяна идет по проходу, несет кастрюлю с намешанными остатками – очистки, грибы, стебли, водоросли, одно парящее варево. С началом блокады все стало намного сложнее.
Иван кончился.
Оглоед сдох.
Кажется, ей даже удалось к этой мысли привыкнуть. Почему нет, ведь она железная. Она – стальная.
А Хозяин Туннелей все так же молчит в темноте перегонов, держит свое трубное дерево с кроной готовым к новым жертвам.
И ветер теребит шелестящие цветные ленточки.
«Он не вернется. Никогда».
А потом она слышит, что Иван живой. Что он на «Невском» кого-то за что-то там убивает. Что он убийца и маньяк, которого только из уважения к памяти павших не называли убийцей и маньяком – а теперь он воскрес и получит за свои преступления по полной.
Славно, да?
Ей кажется, что она сейчас обернется, а он стоит в проходе между клетками, прислонившись к ним плечом, и насмешливо улыбается.
Треснувшие губы. Крепкие руки.
И покой. Сейчас она обернется и увидит…
«Почему ты не пришел? – думает Таня. – Что тебе помешало?
Ты меня больше не любишь?
А у твоей любовницы наверху – у мертвой, пустой каменной земли, продутой всеми ветрами – разве нет больше дел, кроме как снова забирать тебе к себе?
Снежная королева, вот кто она.
Сырая невская земля.
Холодная завистливая сука».
Сазонов повертел шарик в ладонях. Пламя электрического фонаря отражалось в стеклянных боках. На стекле оставались жирные следы пальцев.
Что Иванядзе находил в этот игрушке?
Сазонов размахнулся и швырнул шарик в угол каморки. Хрясь! Разлетелись осколки. Брызги. Серебряные блестки плавают в лужице глицерина.
«То же будет и с ней. С твоей Таней, Иван».
Он встал. Пора одеваться. Церемония скоро начнется. Не хотелось бы пропустить приезд генерала. Сазонов скривил губы. «Старого кретина».
– Кто мой отец? – спросил Иван. – Я никогда не спрашивал, но…
Евпат поднял голову и внимательно посмотрел на него.
– Так и не рассказали тебе, значит? Генерал Мемов.
«Ты убьешь собственного отца». Иван кивнул: понятно. Вместо ожидаемого взрыва эмоций он почувствовал только пустоту.
– Он тебя искал, – сказал Евпат. – Но не нашел – потому что так хотела твоя мать. А я ей помог – сначала с побегом, затем укрыться. Я был вашим телохранителем, но ты всегда называл меня дядей.
– Но теперь? – спросил Иван. – Почему ты со мной?
– Вполне возможно, что меня на самом деле нет. – Дядя Евпат посмотрел на Ивана. – Вполне возможно, с тобой разговариваю не я, а твоя опухоль головного мозга. Или, скажем, застарелая гематома. Помнишь, тебя ударили в детстве? Сгусток крови так и не рассосался, если тебе интересно… Да и вообще ты частенько получал по голове, надо признать.
– Что мне делать? – спросил Иван.
– Помнишь, ты пришел ко мне и спросил: жениться тебе или нет?
– Да. И ты мне сказал: женись.
– Правильно. – Дядя Евпат смотрел на Ивана с грустью. – А если бы я сказал: нет? Что бы ты сделал?
– Я бы все равно женился.
– Почему? – словно удивился дядя Евпат. – Разве я когда-нибудь давал тебе плохие советы?
– Хорошие.
– Тогда почему?
Иван прикрыл глаза. Снова открыл.
– Это решение я хотел принять самостоятельно. Оно мое.
Дядя Евпат смотрел на него строго и жестко:
– И ты готов нести за него ответственность?
Иван помолчал.
– Да.
– Всю ответственность?
Пауза. Долгая-долгая пауза.
