Мартин тоже встретил одну такую соблазнительную девушку-сирену сразу после рождения Люка, несчастного ребенка с мозгами набекрень. Он наблюдал за этим жалким существом как будто с палубы корабля. Ему даже не пришлось привязывать себя к мачте, чтобы противостоять зову. И все же сирена пела чудесно, привлеченная темными глазами Мартина, его таинственностью, его молчанием. Еще до Марты он с подозрением относился к женщинам, к их песням, к их манере соблазнять мужчин. Позже он будет винить себя за то, что не попытался узнать эту сирену поближе. Возможно, если бы он это сделал, в результате захотел бы перевернуть страницу в книге жизни, снова ласкать, снова стать тем неуклюжим героем, убитым на ложе из трав со своего полного согласия. В конце концов, увидев, что он отказывается прыгнуть в воду, чтобы присоединиться к ней, девушка-сирена попыталась сама забраться на палубу, чтобы столкнуть его за борт, но ничего не помогло, Мартин был слишком далек от всего этого, он не был готов к новому поражению. И сирена пошла петь для другого.
Прошло много времени с тех пор, как Мартин перестал чего-либо желать. Его постоянно преследовал внутренний страх наступить на те же грабли.
Стоило Мартину раскрыть рот, как он становился похож на землемера, заблудившегося в густом лесу, не знающего, где ставить метки, чтобы не потеряться среди слов. Однако был один человек, бывший моряк, здоровый, как кашалот, который каждый вечер наблюдал за этим странным парнем, что всегда сидел один за своим столиком и, казалось, не обращал ни на кого внимания, даже на двух шпионов, которых Джойс поставил наблюдать за клиентами и подслушивать все разговоры. Он долго решался, но все же покинул компанию, что всегда крутилась подле него в «Адмирале», чтобы послушать о его невероятных приключениях. Он подошел к парню-одиночке, держа в руках две кружки пива, одну поставил на стол перед Мартином, а другую перед собой, отодвинул стул и сел на него, свободно свесив руки. Затем схватил свою кружку и сделал большой глоток. Мартин взглянул на незваного гостя и со вздохом опустил голову.
— Не пьешь? — спросил моряк.
— За пиво нечем платить.
— Не вопрос.
— Мне не нужна компания.
Мужчина протянул ладонь.
— Я Гоббо.
Мартин не отреагировал, и моряк убрал руку.
— Молчишь?
Мартин по-прежнему не двигался.
— Оглох, что ль?
Мартин уставился на матроса, схватил кружку пива и выпил.
— Доволен? — сказал он, ставя ее обратно на стол.
— Я ж с открытой душой к тебе. Мне неприятности не нужны. Без них обойдусь.
— А что именно тебе нужно?
— Немного поговорить, вот и все.
Мартин откинулся на спинку стула.
— А зачем нам говорить?
— Мне кажется, тебе есть что сказать, — сказал Гоббо, постукивая пальцем себе по кончику носа.
— Похоже, там без тебя скучновато. Ты бы к ним вернулся, что ли, — сказал Мартин, глядя в глубину бара, где компания клиентов внимательно наблюдала за происходящим.
Гоббо оглянулся, потом снова повернулся к Мартину.
— Я с ними поспорил, сказал им, что смогу тебя разговорить. Я не могу проиграть.
— Скажи просто, что мы поговорили.
— Давай еще чуток поболтаем, а?
— С чего ты взял, что мне еще есть что сказать?
— Интуиция. Давай, попробуй хоть разок!
Мартин снова выпил и долго молчал, прежде чем решил принять игру, чтобы как можно быстрее закончить весь этот маскарад.
— Гоббо, наверное, это прозвище?
— Ну. Если бы я сказал тебе, откуда оно взялось, ты бы мне не поверил...
— Из «Венецианского купца».
Гоббо сначала удивился, а потом лицо моряка озарилось широкой улыбкой.
— А я насчет тебя не ошибся. Ты не такой, как они, — сказал Гоббо, указывая на компанию позади себя. — Это моему отцу пришла в голову мысль назвать меня Гоббо, он был учителем, только книгами и интересовался. «Венецианский купец», да... Он даже заставил меня выучить его наизусть.
Гоббо замолчал и снова посерьезнел. Он начал крутить кружку на столе, как будто играл с обручем.
— Думаю, он в конце концов перестал различать, где книги, а где реальный мир, — добавил он.
— Книги бесполезны.
— Тем не менее ты вроде как кое-что читал.
— Это давно в прошлом.
— Расскажи, я не тороплюсь.
— А я тороплюсь.
Гоббо сделал примирительный жест.
— Я не настаиваю, — сказал он.
— Ладно, ничего.
Мужчины помолчали.
Когда Гоббо заговорил, у него на лице читалось напряжение:
— Я провел четыре года в плавании. Я никогда не делился новостями, и у меня все было хорошо. В море иногда думал о родителях. Однажды я решил вернуться домой. Когда они увидели, что я вернулся, отреагировали так, как будто я уехал из дома лишь накануне. Мое отсутствие ничего не изменило: ни отца и его книги, ни мать и ее молчание. Поэтому два дня спустя я снова уехал, я думал, что все, что помогало отцу жить, в итоге убьет его, а мама будет просто наблюдать и ничего не делать.
— Ты прав насчет слов, — тут же сказал Мартин.
— Что значит — прав?
— Они могут убить.
Моряк с любопытством посмотрел на Мартина.
— Как ты познакомился с Гоббо, я имею в виду, с тем, другим Гоббо?
В памяти Мартина резко всплыл силуэт Дюваля.
— Я не хочу говорить об этом.
Гоббо не настаивал.
