— Я знаю, кто ты на самом деле.
— Надеюсь...
— Ты пират, Джон Сильвер.
— Вот оно что!
— Ты знаешь, кто я на самом деле?
— Скажи!
— Джим Окинс.
Эли нахмурился.
— Как это?
— Мать говорит, что у людей много жизней, что мы все просто шелуха, в которую Господь запихивает то, что еще не закончил замешивать, что Он сделает последние штрихи в Судный день, вот что она говорит.
— Твоя мать сумасшедшая...
— Я бы хотел в другой жизни выглядеть не как идиот.
— Ты не идиот, — сказал Эли, указывая на Люка своей трубкой.
— Но у меня в голове чего-то не хватает. В школе со мной заниматься не хотели.
— Я тоже не ходил в школу.
— Правда?
— Да, правда.
Люк посмотрел на обрубок ноги деда.
— Может, в твое время не было школы.
— Была.
— Почему ты тогда не ходил в школу?
— Вероятно, это было не для меня.
Люк на мгновение задумался.
— И не для меня, — сказал он.
Эли осмотрелся, затем заговорщицки наклонился к Люку:
— И что нам теперь делать с нашим секретом?
— Может быть, мы сможем договориться. Давай, я слушаю.
— Ты скажешь мне, где клад, а я буду копать за тебя, поскольку ты не в состоянии сделать это сам, а потом мы поделимся.
Эли сделал вид, что задумался.
— По-моему, это справедливая сделка. Единственная проблема в том, что я не могу вспомнить, где он находится. Чертова память, — сказал он, прижав палец ко лбу.
— А карта, у тебя есть карта, на которой нарисовано, где он находится?
Старик выглядел подавленным.
— Я потерял карту... в море.
Люк с подозрением посмотрел на деда.
— Ты ведь не лжешь мне, правда?
— Зачем? Как ты верно говоришь, я не способен вырыть даже маленькую ямку.
— Может быть, ты вспомнишь.
— Видишь ли, старики забывают больше, чем помнят.
— Поэтому ты ищешь своего попугая, чтобы он помог тебе вспомнить?
— Своего попугая!
— Ты ведь иногда кричишь на него, правда? Я видел, как ты это делаешь.
Эли сразу понял, о чем говорит Люк.
— О да, эта чертова птица, она никогда меня не слушалась...
— Но ты продолжай, я уверен, что она вернется.
— Верно.
— Это значит, что ты принимаешь мое предложение?
— Принимаю.
Люк протянул руку, и Эли пожал ее.
— С этого момента ты можешь называть меня Джимом, а я буду называть тебя Сильвером.
— Может, это не очень хорошая мысль: мы вызовем подозрения.
— Ты прав, я не подумал об этом, это должно быть нашей тайной.
— Да, тайной, сынок. Давай, пошли!
— А я не напугаю твоего попугая, если он появится по дороге домой?
— Даже не беспокойся, у него характер мерзкий, но птица довольно общительная.
В конце концов начинаешь часто задаваться вопросом, когда же жизнь стала неуправляемой, когда машина вышла из строя, является ли жизнь цепью прошлых событий, которые управляют переменами, или сами перемены уже записаны в будущем.
Обычно во время еды Марта садилась за стол после того, как наполнила каждую тарелку. В тот вечер она уже сидела, когда все заняли свои места и смотрели на нее. Она не встала. В кастрюле на плите кипело рагу. Она снова подождала, сцепив руки над тарелкой.
— В чем дело, ты заболела?
Марта посмотрела на каждого члена семьи, а затем торжественным тоном сказала:
— Мы должны снова стать настоящей семьей.
После ее слов наступило долгое молчание.
В этом молчании Мартин почувствовал отголосок разговора, который они вели несколько дней назад. Раздался скрежет костыля.
— А за столом тогда кто сидит?
— Я голоден, — сказал Люк.
Марта бросила на отца холодный взгляд.
— Я вижу незнакомых людей, которые потеряли веру друг в друга.
— Чья в этом вина?
— Есть и моя, но сейчас речь не идет о том, чтобы найти виноватого. Речь о том, чтобы посмотреть фактам в лицо. Линч выступает с обвинениями, а потом начинается буря, и никто не знает, чем она закончится, — сказала Марта, переведя взгляд на Матье.
— Завтра бури не будет, — сказал Мартин.
— И нам нечего бояться Линча, — добавил Матье, глядя на мать.
— Похоже, он думает иначе.
— Я голоден, — повторил Люк.
— Пожалуйста, можешь пойти и взять.
— К чему ты ведешь? — спросил Мартин.
— Голоден, я голоден, — повторил Люк.
Дед несколько раз стукнул железным наконечником костыля по полу, словно судья, требующий тишины.
— Хватит этого цирка. Сколько ты еще будешь упорствовать в своем фанатизме, глупая курица?
— О чем это ты?
— Только не говори, что не знаешь таких слов... И ты ничем не лучше ее, — продолжал он, обращаясь к зятю.
— В чем именно ты нас обвиняешь? — спросила Марта.
— Ты говоришь, что хочешь, чтобы мы снова стали семьей, так почему не доверяешь своему сыну?
— Я только этого и хочу: снова доверять.
— Ты не понимаешь, что требовать ничего не можешь.
— Хватит, говори, да не заговаривайся.
Эли оперся на костыли и с гримасой встал. На его покрасневшем лице показались все шрамы жизни.
— Нет, не хватит, разговор не окончен. Я не знаю, сколько мне осталось жить, но, прежде чем уйду, хочу снова увидеть нашу девчушку за этим столом, хочу, чтобы вы перестали делать вид, что ее никогда не существовало, и перестали думать, что ни в чем не виноваты.
Мартин опустил голову. Марта пыталась противостоять натиску отца:
— А как насчет репутации нашей семьи?
