С усилием королю удалось немного выпрямиться в кресле. Он молчал, пытаясь решить, какую роль во всем этом играла его жена. Наконец правитель как будто пришел к решению. Он подался вперед, и его глаза и рот стали безжалостными.
— Ты наглый, грубый, подлый, горбатый хам, — проговорил Генрих тихо, хотя я чувствовал его ярость. — Такие, как ты, — проклятье этой страны; они смеют говорить, что в вопросах религии и безопасности королевства отвечают только перед собой, когда должны быть преданы
Правитель посмотрел на меня с такой мстительной злобой, что я непроизвольно сделал полшага назад.
— Не смей двигаться, когда я не разрешал тебе! — рявкнул он.
— Простите, Ваше Величество.
При виде моей покорности и трусости у него как будто бы опять переменилось настроение. Он повернулся к Пэджету и презрительно проговорил:
— Как я мог подумать, что такой хилый сорняк может представлять для меня какую-то угрозу, а?
— Не думаю, что он таков, — тихо ответил секретарь.
Король на мгновение задумался.
— Ты говорил, что один из двоих людей Шардлейка мертв.
— К настоящему моменту — да, — совершенно бесстрастным тоном ответил Уильям.
— А второй, которого привезли сюда с ним?
— Это почти что мальчишка. — Государственный секретарь позволил себе улыбку. — Высокий рыжий юноша, как в молодости были вы, Ваше Величество, хотя, я полагаю, далеко не такой красивый.
Генрих улыбнулся лести, и я понял, что Пэджет, непонятно почему, пытается смягчить королевский гнев. Последовало молчание: король задумался, но потом покачал головой:
— Этот человек подстрекнул королеву утаить от меня правду. Это измена. — Он снова взглянул на меня, и его маленькие голубые глазки, скрытые в морщинах, смотрели жестко и безжалостно. — И я избавлюсь от него, от этой досадной заразы.
Я склонил голову. Мне стало холодно, мое колотящееся сердце забилось медленнее. Измена, подумал я. Меня потянут в Тайберн за хвостом лошади, повесят, а потом, когда я умру, веревку перережут, и палач выпотрошит мои внутренности. И я буду голый, совершенно голый, почему-то подумал я. А потом наконец мне отрубят голову. «Смогу ли я встретить это, смогу ли держаться достойно, как некоторые?» — спросил я себя. Я сомневался в этом. А когда умру, попаду ли я в ад? Буду ли гореть там за недостаток веры, как считает Филип Коулсвин? Я стоял неподвижно в кабинете короля, и передо мной снова встал образ брошенного в мусорную кучу Барака.
Пэджет рядом со мной глубоко вздохнул и медленно проговорил:
— Ваше Величество, публичный суд за измену может вынести на публику недавние проблемы, касающиеся королевы. А также смерть тех анабаптистов. Нам не нужна огласка. Не сейчас.
— Он может быть осужден парламентом, согласно Акту о лишении прав состояния, — заявил король.
— Это приведет к еще большей огласке.
Генрих махнул рукой, как будто это был пустяк, но по выражению его лица я видел, что на самом деле он так не считает. Пэджет снова глубоко вздохнул, прежде чем довести свою точку зрения до конца.
— Даже если Шардлейка тихо убрать, это станет известно, и некоторые могут увидеть в этом ход против протестантской стороны. Новый политический баланс все еще очень хрупок. Нам не нужно без необходимости нарушать его.
Уильям замолк, а Генрих сердито уставился на него. Я представил, как за последние тридцать семь лет король неоднократно разыгрывал эту сцену со встревоженными главными советниками: королевская ярость, требование беспощадных мер, советники пытаются предупредить его о возможных нежелательных последствиях…
Правитель сел и задумался. Наконец он хмыкнул — странный звук, напоминавший визг поросенка, полный недовольства, — и свирепо посмотрел на меня.
— Но, конечно же, мы можем убить его по-тихому.
— Поверьте, Ваше Величество, у меня нет ни малейшей симпатии к этому человеку. И все же я думаю, это был бы не мудрый ход. В частности, Парры будут обеспокоены его исчезновением, — продолжил настаивать на своем секретарь.
Король вздохнул:
— Ну, так дай мне правильный совет, Пэджет, у тебя всегда они есть. Хотя мне может быть неприятно его услышать.
— Благодарю вас, Ваше Величество.
Генрих бросил на Уильяма язвительный взгляд.
— Ты же знаешь, с какой стороны намазан маслом твой хлеб, а? Всегда выполнять мою волю, никогда не идти своим путем, как Уолси и Кромвель?
Пэджет низко поклонился:
— Я служу только во исполнение политики, избранной Вашим Величеством.
