Этот лагерь, расположенный в окрестностях тихого Потсдама, Гиммлер посетил уже трижды. В первый раз, спросив о новичках, он получил ответ, что их девять, и только двое годны к продвижению. Фрица Крюгера (имени пооригинальней Лей для себя не изобрел) среди них не было. Посвященный же инструктор, оставшись наедине с рейхсфюрером, неожиданно стал умолять избавить его от ответственности, так как этот упрямец сам себя гробит. Гиммлер был удручен не меньше и через несколько дней приехал во второй раз, чтобы поговорить с Леем. Но разговора не получилось, поскольку курсант Крюгер, набравший больше всех в подразделении штрафных очков за неделю, занимался колкой дров, в то время как остальные новобранцы, в основном парни 23–25 лет, валялись по койкам, не в силах и пальцем шевельнуть. Гиммлер приехал в третий раз и с облегчением услышал, что один из новичков явно выделяется по интеллекту, легко прошел тесты трех ступеней и ему решено снизить физические нагрузки. Этим счастливчиком оказался все тот же злополучный Фриц Крюгер, чему Гиммлер был несказанно рад. Крюгера вызвали для личной беседы к рейхсфюреру. Тот сразу удалил всех и запер дверь.
Лей, похудевший и помолодевший, в отлично сидящей на нем черной парадной форме СС, стоял навытяжку, вздернув подбородок, и смотрел мимо рейхсфюрера, как и полагалось по инструкции. Гиммлер немного подождал в замешательстве, отнюдь не желая поддерживать эту игру. Лей остался невозмутим. Гиммлер пожал плечами, подождал еще.
— Ну, как знаете, — наконец произнес он. — Я не собираюсь вам мешать. Я только хотел убедиться.
— Все в порядке. Спасибо, Генрих, — был ответ.
Эта весна оказалась тяжелой для многих. Кризис сделал еще мрачнее и без того нерадостные лица мюнхенцев и берлинцев; в деревнях лютовали эпидемии, а выживших добивал голод. Фюрер был почти неизменно мрачен, сторонился соратников. Помимо напряженного ожидания взрыва он переживал тягучую личную драму — охлаждение Ангелики и ее увлечение каким-то пейзажистом из Франкфурта, о чем Гесс сообщил как о недоразумении, которое вот-вот рассосется. Но оно не рассасывалось.
Ангелика под предлогом болезни продолжала оставаться у Гессов, в уютной квартире которых тоже поселилась тоска. Старшие Гессы еще в начале марта возвратились в Александрию из-за разыгравшегося у Фридриха ревматизма. Маргарита осталась с братом. Она теперь мало походила на ту задорную смелую девушку с золотистым загаром и широко раскрытыми глазами, что появилась в фатерланде всего несколько месяцев назад. Эльза тоже чувствовала себя неважно. После тяжелейшего разговора с мужем их отношения не то чтобы ухудшились, но как-то сократились, ограничились необходимым в быту общением, и это давило ей на сердце сильнее, чем выросший и сделавшийся беспокойным плод. Она часто ощущала теперь, как ей не хватает воздуха и как ее состояние начинает передаваться ему, и он, тоже задыхаясь, тыкается, ищет выхода…
В конце марта Рем и Штрассер прилетели в Мюнхен. Геринг, гауляйтер Берлина Геббельс и Гиммлер оставались в столице, где обстановка накалялась. Гитлер вызвал к себе Штеннеса — тот не явился. Это было начало.
В тот день в Берлине умерла Карин. Накануне она говорила с Эльзой по телефону, казалась бодрой, уверяла, что ей лучше.
— У нас здесь солнце, и уже продают фиалки! Как жаль, ах, как жаль…
Внезапно их разговор прервался из-за неполадок на телефонной станции, а утром позвонил Геринг и сказал, что его жена умерла.
Карин болела давно и безнадежно, и все же ее уход потряс Германа. Он собирался везти ее на юг, но обстоятельства все не позволяли ему выйти из игры даже на короткое время; ехать же одна она категорически отказывалась. Агония началась еще вечером и длилась всю ночь. Герман часто брал жену на руки, ходил с нею по спальне, пугаясь ее невесомости. Когда она наконец успокоилась и доктора ушли, он снова взял ее на руки и снова долго ходил, почти не сознавая, что делает. Потом сел в гостиной у телефона и просидел час, мучительно вспоминая, кому он должен позвонить. Из этого состояния его вывел барон фон Катцов, первый муж Карин, которому сообщили о ее смерти. Барон, с начала года находившийся в Берлине, привез с собой подростка, их с Карин сына, лишь последние месяцы жившего с отцом из-за ухудшившегося состояния матери и постоянной занятости отчима. Заплаканный мальчик вышел из спальни, сел рядом с Германом, и так они просидели еще час. Фон Катцов им не мешал; он знал, что его сын очень привязан к Герингу, который был неизменно добр с ним.
На следующий день Геринг отвез тело Карин в небольшое охотничье имение к северу от Берлина, чтобы похоронить там, в уединении и тишине хвойных лесов, которые она так любила.
На похороны собрались лишь самые близкие, избранные из избранных; почти все прибыли из Мюнхена, лишь Геббельс с женой и Гиммлеры вместе с Германом сопровождали гроб Карин от самого Берлина.
