Елена, молча отвернувшись, пошла прочь, а он подумал, что это еще не месть, это лишь пролог.
Однако через несколько минут Йозеф, так и не продолжив диктовать, ушел к себе, запер дверь, лег ничком и расплакался. Нервы не выдерживали. Эта проклятая, если б захотела, могла его и до самоубийства довести. А ведь у них бывали месяцы такой гармонии, такой романтической и тонкой страсти, что он забывал, что все еще ходит по грязной земле! Но все гибло, сыпалось в эту самую грязь, стоило только появиться Лею с его нервами и пьяными выходками! Год назад Хелен решила наконец уйти от Эрнста, а он — оставить Магду. Они собирались начать новую жизнь, полную чистоты и поэзии. Но тут кто-то сообщает ей, что у Роберта новая любовница, итальянка, и притом шпионка, подсунутая ему зятем Муссолини Чьяно. Хелен тут же летит в Кёльн полюбоваться на эту сучку. Возвращается через месяц, и все рушится, все летит к чертям.
Йозеф плакал от бессилия и боли в пояснице, понимая, что никто не должен видеть этих страданий, потому что они смешны и всегда будут смешны, в отличие от страданий пьяницы и неврастеника Лея, которые почему-то всегда и у всех вызывают сочувствие. Умывшись и выпив воды, он испытал такую мучительную, звериную потребность сейчас же увидеть Хелен, что, отбросив самолюбие, отправился туда, где она должна была сейчас находиться, — к Лею. Но там ее не оказалось. Роберт один сидел в постели с замотанной мокрыми полотенцами головой и что-то писал. Увидев Геббельса, он прищурился.
— Входи, Йозеф. Я уже заканчиваю. Ты извини, что я так вел себя. Очень голова болела.
— А сейчас не болит? — проворчал Геббельс и отобрал у него перо. — Ложись и диктуй. Ты меня тоже извини, пожалуйста. Настроение паршивое.
Последний абзац, продиктованный Леем Геббельсу, касался претензий к Франции по поводу вывода союзнических войск с Рейна. Согласно вырванному у французов покойным министром Штреземаном договору, вывод войск должен был полностью завершиться 30 июня прошлого года. Как обычно, вся склока сводилась к проискам французских евреев-банкиров, боявшихся быстрого восстановления мощи Германии. Они противились демилитаризации Рейнской области, оживлению торговли и прочего. «Мы накануне финансового краха. К весне безработица увеличится на 50–60 процентов. Если французские банки потребуют выплат по займам, наши банки рухнут в течение двух недель, — диктовал Лей. — Когда в знак протеста против затягивания процесса демилитаризации зоны я приказал членам НСДАП начать саботаж французских товаров и услуг на территории Рейнской области, местные почитатели сионских мудрецов назвали меня самым оголтелым из твердолобых фанатиков национал-социализма. Тогда начались угрозы…»
— Откуда цитата насчет самого оголтелого из твердолобых? — спросил Геббельс.
— Сейчас вспомню, — Лей потер виски. — Кажется, из «Фелькишер»… Ой, нет! Что я говорю…
— Все, достаточно, — усмехнулся Геббельс. — Тебе отдохнуть нужно.
В спальню вошла хозяйка дома фрау Кренц с подносом, и Геббельс поспешно поднялся. Когда он вышел, фрау Эмма, не обращая внимания на гримасы брата, вложила ему в руку вилку. Пока он нехотя жевал, она глядела на него, подперев подбородок ладонью, как бы что-то решая для себя.
— Роберт, послушай, — сказала она наконец. — Мне, наверное, следует тебя предупредить. Ленхен спрашивала, куда ты вчера возил девушек. Мне пришлось сказать.
Он посмотрел на нее вопросительно.
— Видишь ли… Генрих сегодня пытался поговорить с Полли. Насколько я понимаю, от нее требуется молчать — не говорить о вашей встрече. Я не знаю, как уж это вышло, только он проговорился, что Ганфштенгли здесь оба. Он говорит, Полина настолько вышла из себя, что он уехал, так ничего и не добившись. Хелен тоже, когда узнала от меня…
— Нет, я с ума сойду! — Лей со стоном повалился на подушки.
Эмма пожала плечами:
— А что будет, когда сюда приедут твои дамы из Кёльна? Сколько их там у тебя? А мюнхенские? А берлинские? Уж если ты плодишь любовниц с такой скоростью, нужно хотя бы подумать о том, чтобы им всем не встречаться в одном месте. Это ведь просто бог знает что такое! Смешно даже.
— Да какого черта они сюда явятся! Что ты вздор говоришь!
— Возможно, я сужу по себе, но если бы мне сказали, что человек, который мне дорог, лежит при смерти…
— Кто лежит при смерти?!
— Завтра это будет во всех газетах.
Роберт снова сел.
— Эмма, тебе не кажется, что все это бред? Но я же не пьян!
— Успокойся, Роберт. Если ты начнешь нервничать, тебе станет совсем плохо. По-моему, у тебя снова жар.
Лей схватил сестру за руку.
— Эмма, послушай! Мне некого больше попросить… У меня здесь никого нет ближе тебя. Но что бы ни случилось, какой бы идиотизм здесь ни учинили, есть одно существо, которое нужно защитить, уберечь от всего этого! Собственно говоря, их даже двое здесь, две девочки, которые не должны страдать!
— Не слишком ли поздно, дорогой братец? Не слишком ли все запуталось?
— Нет, только не с ней. Она дитя, выросшее вдали от наших бурь. В ней нет хаоса. У нее душа не немки.
— Тогда… отпусти ее.
— Я не знаю как.
— А хочешь отпустить?
— Не знаю.
