— Благодарю за участие, Ваше Высочество, но я бы желал оставить чистоту русской крови в своем роду.
— Постойте, — вдруг задумчиво нахмурился Николай, — мне кажется, Вы питали нежные чувства к одной из дочерей князя Голицына, — он повертел в руках бокал, словно бы это движение могло поспособствовать воспоминаниям, — Мария, быть может?
— Ирина, — короткий и тихий ответ дал возможность убедиться в том, что шаг был сделан верно.
— Да, точно, — цесаревич просиял. — И отчего же Вы медлите с браковенчанием? Матримониальные планы в отношении той барышни изменились?
Вопрос, похоже, задел графа; как-то вмиг подтянувшись, он твердо взглянул на Наследника Престола, и на миг в его бегающих глазах промелькнуло возражение, словно бы он желал пристыдить того, кто посмел выдвинуть подобное предположение, даже если бы оно было шуткой. Впрочем, моментально вспомнив, с кем он говорит, Сергей выдохнул, плечи его вновь опустились, и только взгляд сохранил слабый отблеск решимости.
— Ни единого мгновения я не усомнился в желании ввести в свой дом княжну Голицыну. Однако Богу было угодно распорядиться нашими жизнями иначе.
— О чем Вы, Ваше высокородие? — старательно удерживая маску человека, не имеющего представлений о судьбе всей семьи покойного Алексея Михайловича, Николай оперся локтем о дубовый столик, к которому примыкало его кресло.
Его собеседник замешкался с ответом; отведенный взгляд говорил о его неуверенности, вновь сжавшиеся на шитом обшлаге пальцы — о внутренней борьбе.
— Она… — граф замолк и мысленно приказал себе успокоить дыхание. — Волей Его Императорского Величества она была отослана из России вместе со своей семьей по обвинению в покушении на Ваше Императорское Высочество князя Голицына.
С тихим стуком на гладкую поверхность из каштана опустился бокал цесаревича; лицо его омрачилось тенью сожаления, взгляд ушел в сторону, к изящным золоченым часам на тонкой ножке-веточке, расположившимся на секретере темного дерева с искусной резьбой по краю и множеством декоративных элементов. Он не ошибся — Сергей Перовский действительно имел интерес к старшей из княжон, и, судя по его эмоциям, до сих пор не утратил оного. В каких отношениях он состоял с остальными членами семьи, сейчас предположить было сложно, однако даже то, что удалось узнать, уже давало возможность сделать хороший шаг вперед.
— Однако решение по делу Алексея Михайловича было принято еще осенью, — в задумчивости произнес Николай, — виновный понес свое наказание, и я полагал, что семья его была оправдана.
Его собеседник сокрушенно вздохнул.
— Увы. Не смею сомневаться в решениях Его Императорского Величества, но уповаю на его великодушие, которое однажды положит конец ссылке.
Он искренне надеялся, что фраза не прозвучала излишне грубо или же с осуждением; улови кто в этой надежде укор монаршим действиям, ему несдобровать. Впрочем, похоже, что цесаревич ничего крамольного не углядел — сдвинув брови, он с минуту молчал, прежде чем продолжить разговор и тем самым изрядно удивить графа:
— Пожалуй, я бы мог похлопотать за Вас, Сергей Васильевич.
Растерянно моргнув, тот даже перестал сжимать обшлаг.
— В этом нет никакой необходимости, Ваше Высочество, — как-то слишком поспешно отказался он, всем своим видом показывая, что не имел даже в мыслях намерения утруждать Наследника Престола своими проблемами.
— Не волнуйтесь, — успокоил его Николай, — я полагаю, Его Императорское Величество согласится с моими доводами, и вскоре Вы уже подадите прошение о венчании.
Граф было начал, путаясь в словах, просить не хлопотать так о его ничтожной персоне, ничем не заслужившей таких щедрот, однако цесаревич поднял ладонь, тем самым пресекая поток сбивчивых фраз и давая понять, что отказа он не примет. Снисходительной улыбкой встретив новый поток, но уже переполненный благодарностей, он поднялся, и гость его сделал то же. Слуга, уловивший обращенный к нему жест, покорно отворил дверь, и граф, не нуждающийся в иных знаках, откланялся.
Взъерошив в облегчении волосы, Николай вернулся к письменному столу, вокруг которого уже был создан идеальный порядок; бумаги вернулись на свои законные места, смятые наброски писем и сломанное перо оказались сожжены в пылающем камине, а чернильница вновь наполнена. Вынимая из папки в дорогом кожаном переплете с именным вензелем тонкий лист, цесаревич бросил поверхностный взгляд на утреннее послание. На желтоватой поверхности пергамента повинуясь движению заостренного наконечника появлялись округлые короткие строки.
Теперь ему было что ответить.
***
Российская Империя, Санкт-Петербург, год 1864, апрель, 5.
