За те несколько дней, что Сашенька провела в постели, она почти оправилась; Катерина старалась каждую свободную минуту проводить с ней рядом, заставляя пить травяные настои и отвары по совету доктора Маркуса, и не давая впасть в уныние от почти неподвижного образа жизни, что для бойкой активной девушки было совершенно невозможно. Вечера проходили в чтении и играх в шарады, днем Катерина обязательно забегала принести что-нибудь вкусное и не слишком тяжелое для перенесшего отравление организма (совсем немного, только чтобы порадовать), а также поделиться новостями и передать пожелания государыни и некоторых фрейлин. Сашенька всякий раз благодарила Катерину за ее доброту и участие, а у той от каждого ласкового слова сжималось болезненно сердце; неподъемный груз вины, придавивший плечи, лишь чудом удавалось не выразить словом ли, жестом ли. Как бы цесаревич ни убеждал ее в том, что она совершенно не причастна к произошедшему, и ей нет нужды возносить мольбы о прощении к Господу, Катерина не могла вздохнуть спокойно и все отпустить. Зная, что яд предназначался ей, пусть и пока не до конца понимая, кто именно и по какой причине решился на подобное, она желала лишь одного — чтобы боле никто, пусть даже косвенно, не пострадал из-за нее.
Впрочем, сейчас желание найти преступника и просто взглянуть ему в глаза было намного острее; настолько, что в груди что-то разгоралось, и это пламя не могли потушить никакие молитвы. Она желала покончить со всем. Не отомстить, а просто завершить уже череду трагических событий, даже если для этого ей придется самой совершить нечто непоправимое. Для защиты последних близких людей, оставшихся у нее, она была готова пойти даже на грех.
Сегодня Сашенька наконец решением гоф-медика была выпущена с постельного режима и утром вместе с остальными фрейлинами нанесла визит государыне, после чего до самого обеда оставалась у нее; конечно же, Императрица не давала ей сложных поручений, и в основном просила лишь что-нибудь прочесть или сыграть, либо же помочь с выбором узора для ризы в новый храм, а после вообще отпустила отдыхать, настояв на этом вопреки желаниям самой Сашеньки. Катерина, убедившаяся в том, что соседка не испытывает жалоб и действительно не нуждается в ее помощи, пообещалась сильно не задерживаться и, застегнув последний крючок редингота с лисьей оторочкой (зима не сдавала своих позиций, и ощутить тепло в Петербурге пока не удавалось), покинула их комнатку: цесаревич, с которым она не имела возможности увидеться вот уже как три дня, наконец в обед через посыльного дал ей знать, что не забыл о своем обещании.
Признаться, Катерина уже начала задумываться о том, что Николай в тот момент лишь желал ее успокоить, но в действительности же не намеревался обучать стрельбе; в конце концов, она была барышней, которой негоже брать в руки оружие — задача любой женщины в обществе, особенно дворянки, заканчивалась на умении изобразить красивую куклу при ее покровителе, и все вопросы безопасности предполагалось решать кому-то другому. Она же не могла — и не хотела — такой судьбы. Готовая вручить собственную жизнь в руки будущему (уже не сбывшемуся) супругу, она, тем не менее, надеялась при случае уметь постоять за себя, а не ждать, хлопая ресницами, когда поспеет помощь.
Это было унизительно и попросту не безопасно.
Цесаревич уже ждал ее, расположившись у лестницы, позволяющей выйти на Дворцовую площадь из Комендантского подъезда, где должна была находиться закрытая карета. Катерина, удивленная тем, что Николай вознамерился покинуть Зимний, бросила озадаченный взгляд на неприметный экипаж с кучером на козлах.
— Желаете упражняться в другом месте, Ваше Высочество?
— Я бы предложил Вам внутренний двор, однако боюсь, что Их Величества не обрадуются необходимости после наших уроков заменять стекла и обновлять фасад, — понизив голос до доверительного шепота, пояснил свое решение цесаревич, помогая ей подняться по ступеням в салон. С непередаваемым выражением возмущения и удивления одновременно княжна обернулась, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать в ответ, но замерли, стоило только осознать, сколь ничтожным оказалось расстояние между их лицами.
Поддерживаемая за руку находящимся в шаге от нее Николаем, стоящая на подножке, чуть склонившись, Катерина оказалась с ним вровень и боялась сделать даже слишком глубокий вздох, потому что это могло сократить и без того почти отсутствующую дистанцию. Испуганно расширив глаза, она могла только смотреть в упор на, похоже, замершего как и она, цесаревича, однако на его лице ни страха, ни замешательства не было — всегда открытое и светлое, сейчас оно выражало отчетливый интерес, даже некоторую заинтригованность, что усиливало незваное оцепенение и заставляло сердце биться где-то в горле. Кажется, ее пальцы сжали поддерживающую ладонь чуть сильнее в какой-то бездумной попытке найти физическую опору, хотя накатившее головокружение явно было иного рода.
