За ослепительно чистый цвет цесаревич был готов благодарить Катерину, потому как надень она сегодня что-то менее приметное, вряд ли бы он, судорожно оглядываясь по сторонам, сумел различить ее в темноте проулка. Прижатую к стене, безвольно опустившую голову, словно марионетка, оказавшаяся вмиг без поддерживающих ее нитей. Мужчина, грубо схвативший ее за шею, был одет в штатское, темные тона усиливались тенями в проулке, на глаза была надвинута черная шляпа с короткими тульями. Кляня себя за то, что не забрал вечером пистолет у Катерины и сейчас был совершенно безоружен, Николай кинулся в проулок, стараясь ничем не выдать своего появления. Неизвестный, явно не ожидавший его вмешательства и не рассчитывающий на привлечение внимания, что-то процедил сквозь зубы, но попытку бегства не предпринял: видимо, полагал, что справится с двумя. Впрочем, его мотивы сейчас мало заботили встревоженного цесаревича — рывком оттолкнув незнакомца, он попытался нанести ему удар, но тот успешно блокировал и не замедлился с ответом.
То, что в руке нападавшего был нож, Николай понял только в момент прикосновения острой стали к ребрам: если б не распахнутый плащ, сбившийся складками, и не плотная ткань мундира, вполне вероятно, что на месте длинного пореза была бы глубокая рана. А так, бесспорно, приятного мало в отчетливом жжении, пронзающем бок, но сознание пока не стремится его покинуть, и умереть от кровопотери сейчас не грозит.
Когда проклятое оружие все же оказалось выбито из остервенело сжимающих рукоять пальцев, затянутых в темную перчатку, незнакомец, кажется, подрастерял храбрость: по всей видимости, он полагался только на нож, и потому, еще раз послав удар — куда менее уверенный, в сравнении с предыдущими — бросился прочь. Преследовать его цесаревич не собирался, прекрасно понимая, что ничего этим не добьется, но абсолютно инстинктивно метнулся за ним, когда его оглушил грохот выстрела.
Оборачиваясь к стоящей на коленях Катерине, отчаянно вцепившейся в его пистолет, он как-то отстраненно подумал, что недооценил ее.
***
Эту комнату уже девять лет держали нетронутой, и только цесаревич в особо тяжелые минуты приходил сюда; ему казалось, что каким-то странным образом он становится ближе к покойному деду. Он мог просто перебирать письменные принадлежности и листы, постепенно желтеющие, из раза в раз изучать маленький складень, стоящий тут же, и портреты своих тетушек — Александры, Ольги и Марии, и говорить. Вслух или мысленно, быстро, медленно, порой даже обрывками фраз. И сколь бы чудным, ненормальным это ни казалось, но на душе и вправду становилось легче, решения давно мучивших вопросов оказывались ближе. И потому не было ничего удивительного в том, что именно о кабинете покойного Императора он вспомнил, стоило лишь задуматься о тайном и надежном месте.
Дверь из приемной с тихим скрипом, свойственным давно не смазываемым петлям, отворилась; стоило лишь сделать шаг, и в свои сухие объятия принимала сама вечность. Усталая, пропитанная пылью и горечью прошлых воспоминаний, неохотно открывающая глаза при виде новых гостей, потревоживших ее долгий сон, что продолжится, как только новый скрип проводит их.
Сводчатая комната разительно контрастировала с остальными помещениями дворца: небольшая, лишенная богатой отделки стен, покрытых темными обоями с каким-то неброским узором, и потолка, последний раз беленного еще при жизни ее владельца, узкая — в одно двустворчатое окно, выходящее на Салтыковский подъезд и полуприкрытое тяжелыми темно-зелеными занавесями. Все в ней отражало натуру покойного государя куда как лучше, нежели любые рассказы о нем: и небольшой портрет второй дочери, Ольги, на камине, в котором уже давно не горел огонь, и расположившийся у окна письменный стол без внутренних ящиков, сохранивший идеальный порядок, но не пустующий, и множество заключенных в резных рамах картин, отражавших невероятно живые кусочки необъятной Империи, до последнего вздоха обожаемой им. Но самым характерным элементом, безусловно, являлась деревянная складная походная кровать, застланная темным покрывалом, к которой и был отправлен цесаревич: за исключением узкого диванчика, обитого зеленым сафьяном, примостившегося ровно между изголовьем кровати и письменным столом, это было единственным местом, куда была возможность прилечь для осмотра.
