— Но всегда можно выйти с гордо поднятой головой. Ты можешь отстоять честь невинно убиенного батюшки. И не только в отношении недавнего инцидента.
Последние слова князя заставили Катерину удивленно обернуться. Борис Петрович являл собой змия-искусителя во плоти, но не это она видела перед собой, а человека, который знал о папеньке намного больше, чем она сама. И, возможно, именно с этим знанием она могла бы распутать не поддающийся её рукам клубочек.
***
Российская Империя, Санкт-Петербург, год 1863, октябрь, 16.
Ожидающий, когда Император соизволит его принять, Дмитрий отошел к окну, хотя пейзажи утреннего Петербурга его ни в коем разе не занимали. Равно как и взгляды молоденьких фрейлин, прогуливавшихся мимо: их шепотки и легкие знаки внимания оставили офицера совершенно равнодушным, что дало барышням повод обличить его в холодности. Презрительно сморщив носик, одна из них отвернулась, и другие последовали ее примеру. К счастью, спустя несколько минут о них уже ничто не напоминало. Мысли же графа Шувалова занимало пренеприятнейшее поручение государя. Он вновь и вновь клял себя за потворствование невесте: стоило заставить её отбыть с маменькой в Карлсруэ, где она уже не вызвала бы монаршего интереса, о причине которого Дмитрий до сих пор не был осведомлен. Утро каждого нового дня начиналось с надежды на то, что не случится ничего, способного зародить в Императоре сомнений относительно порядочности Катерины. Ради этого он был готов находиться рядом с невестой хоть каждую секунду, но такое рвение в попытке уберечь её вызвало бы немалые подозрения у Его Величества, и потому даже эти встречи стоило обставлять самым естественным образом. Давно ожидавшие своего часа билеты в оперу или визит в цветочный магазин. Что угодно, но Кати должна находиться рядом: только так он сумеет защитить ее честь.
Появление Наследника Престола, покинувшего кабинет Императора, возвернуло Дмитрия к насущным делам: вслед за ним показался и юный офицер со смешными рыжеватыми кудрями, возвестивший, что государь готов принять докладчика. Поприветствовав должным образом цесаревича, граф Шувалов проследовал за посыльным, четко отмеряя про себя дозволенные к озвучиванию фразы.
— Поручик Шувалов по Вашему приказанию прибыл, Ваше Величество!
Государь, для которого беседа с сыном не прошла бесследно, визитера одарил крайне отстраненным взглядом, словно бы запамятовал, какое поручение дал своему адъютанту. Однако заминка вряд ли продлилась более пары секунд: отложив папку с гербовым тиснением, Император отдал все свое внимание офицеру.
— И какие новости на сей раз Вы принесли, граф?
— Княжна Голицына вновь провела весь день, не покидая особняка на Васильевском. Князь Остроженский уехал утром, бесед княжна ни с кем не вела, однако, — на этих словах Дмитрий замешкался, догадываясь, что окончание фразы не вызовет восторга у государя.
— Вы желаете меня заинтриговать?
— Никак нет, Ваше Величество, — тут же отозвался офицер. — Княжна Голицына не принимала гостей, кроме Его Императорского Высочества Николая Александровича. И как я могу судить по тому, что видел, эта встреча стала для неё неожиданностью.
О дальнейшей эмоциональной окраске разговора между цесаревичем и невестой Дмитрий предпочел умолчать: до той поры, пока он сам не разберется в истории.
Император нахмурился. Участие его сына в судьбе всё еще не вызывающей у него безоговорочного доверия барышни порождало новые подозрения. И то ли следовало выслать княжну прочь из России, то ли, напротив, держать её максимально близко и под постоянным наблюдением. Его покойный батюшка, пожалуй, склонился бы к первому решению, сам Александр — считал более разумным и верным второе: барышня еще ни в чем не уличена, если не брать во внимание то, что она ослушалась приказа о ссылке. Но всегда можно это трактовать царской милостью за спасение жизни Его Высочества. Только как быть с ней дальше?
На этот вопрос мягкая натура государя еще долго будет искать верный ответ. Как и на множество иных заботящих его вопросов.
***
Крайне раздосадованный разговором с Императором — в такие минуты он и впрямь видел перед собой отнюдь не отца — Николай лишь сильнее уверовал в верность своей затеи. Быть может, в силу возраста, или же воспитания, в коем главенствующую роль играла мать, тайная казнь князя Голицына виделась ему бесчеловечной. Преступник заслуживал наказания, и ни о каком помиловании речи идти не могло, если подтвердилась его вина, но он был достоин прощания хотя бы с дочерью, раз вся его семья была выслана из России. Цесаревич знал, что матери он может доверить почти все, а занимающую его ум идею она не отклонит, как излишне своевольную. Но вот одобрит ли?
Мария Александровна столь сильно оберегала старшего сына, желая защитить его от всего мира, что иной раз Николаю казалось — его жизнь навсегда ограничится дворцовыми стенами. А в момент, когда на его голову возляжет корона, и рука ощутит тяжесть державы, цепи стянутся еще сильнее: он окажется навеки прикован к трону.
