Она как всегда трактовала все через призму родительского взгляда. Князь Голицын учил детей не терять чести ни при каких обстоятельствах и с гордостью нести свою фамилию, и оттого отречение от оной выглядело бы малодушным предательством. Только Катерина была всего лишь барышней, едва перешагнувшей границу совершеннолетия, не знающей жизни, росшей в любви и ласке. Ей не приходилось терять близких, не приходилось оставаться в одиночестве, не приходилось принимать решений сложнее тех, что подразумевали выбор цвета на новое платье. Ее готовили к роли матери и жены, и никогда не говорили, что она может в один момент оказаться в немилости у государя, на попечении дядюшки и с ворохом тайн, от коих зависело её — и не только — будущее.
— Маменька будет рада видеть тебя, ты можешь оставаться в Семёновском так долго, как посчитаешь нужным.
— Тогда ты уведомишь дядюшку о моем решении?
Мысли расталкивали одна другую, и Катерина до сих пор не знала, к чему приведет очередная её задумка, но некоторое время ей было необходимо находиться вне столицы. И, желательно, за пределами влияния Бориса Петровича. Тем более что вряд ли она сейчас представляет для него интерес: разговор о прошлом папеньки откладывался день ото дня, сам князь где-то целыми днями пропадал, и Катерина очень сомневалась, что всему виной лишь служба. Это все предоставляло ей возможность разузнать некоторые вещи самостоятельно, и, возможно, таким образом быстрее дознаться до правды.
— Непременно. И еще, Кати, я сделаю все возможное, чтобы у государя не осталось ни малейшего сомнения в твоей непогрешимости! — со всей горячностью дал обещание Дмитрий, чуть отстраняясь от невесты, но удерживая ее в своих руках. — Как только это произойдет, мы покинем Петербург. Захочешь — отправимся в Европу, захочешь — вернемся в Карабиху или осядем в Семёновском. Алексей Михайлович желал для тебя только счастья, и я обещал ему, что приложу все силы для этого.
Так должно было быть. Так, возможно, и будет. Катерина знала, что за нее уже давно распланировали ее жизнь, но она и не была против. Разве что не могла покончить с бессознательным страхом, что не стать ей той женой, которой достоин Дмитрий. Маменька часто ее укоряла то за излишнее легкомыслие, то за своеволие, то за дурные манеры. Графиня Шувалова, Елизавета Христофоровна, ни словом, ни жестом не показывала, что Катерина ей не по нраву, но может ли быть, что это лишь оттого, что княжна не успела еще войти в их семью? Только все эти тяжелые мысли стоило гнать от себя хотя бы потому, что не было еще получено монаршего разрешения на брак, и, если принимать во внимание отношение государя к ней, имелись немалые сомнения в его положительном ответе.
И всё же, уже не слабая — благодарная и открытая — улыбка расцвела на тонких губах. И лишь за одни эти слова жениха Катерина обрела готовность однажды возвратиться в Петербург, дабы предстать перед Императором и умолить Его Величество о прощении. Ради Дмитрия.
***
Российская Империя, Алексеевское, год 1863, октябрь, 25.
Фамильная усадьба, принадлежащая графу Перовскому, уже давно погрузилась в крепкий сон: почивали Вера Иосифовна с Василием Николаевичем, изредка похрапывающим, отчего чутко дремлющая левретка приоткрывала беспокойно один глаз, дабы удостовериться, что все мирно. Сну предались и младшие дети побочной графской ветви, и разве что старший сын — Сергей — при неверном и неровном огоньке оплывшей свечи неспешно крался по темному коридору, почти впервые вознося молитву за удачное завершение авантюры. Несколько дней терзался он словами князя Остроженского, что всколыхнули в душе его надежду: Борис Петрович, сокрушающийся по расстроившейся помолвке графа и своей племянницы, предложил посодействовать в возвращении Ирины. Он уверял, что-де ежели все сложится как надобно, уже в марте две свадьбы сыграют: и Катерину с графом Шуваловым обвенчают, и Ирину к алтарю подведут. Только от самого графа Перовского здесь немало зависит, в силу того, что вхож он в царскую фамилию.
В отличие от молодого графа Шувалова, уже одаренного чином личного Адъютанта Его Императорского Величества, Сергей не имел особых привилегий при Дворе, не отметился в глазах государя, но батюшка его, Василий Николаевич, имел авторитет в светском обществе, а матушка, Вера Иосифовна, часто принимала приглашения на чай к государыне. Да и дядюшка, Борис Алексеевич, состоял при Великих князьях — Александре и Владимире. И потому сыну графской четы доверие тоже оказывалось. В силу невозможности повлиять на графа Шувалова, князь Остроженский обратил внимание на жениха старшей своей племянницы и ничуть не прогадал: готовность офицера сделать все, ради возможности воссоединиться с нареченной, ничем не прикрытая, дарила ему надежду. И вот теперь, под покровом октябрьской ночи, Сергей покидал усадьбу, намереваясь, как уговорено, отправиться в Петербург. Но до того надлежало посетить тайную комнату, о существовании которой рассказал Борис Петрович намедни.
