Тем временем Роббин держался неплохо — ел, спал, все как обычно. В отличие от него самого. Сам он страдал бессонницей с того самого момента, как получил приказ о казни. Он мог бы сказать им, что два работника уже подали рапорт об увольнении, заявив, что не могут работать, зная, что рано или поздно им придется лишить кого-то жизни. Орегон не Калифорния и не Техас, где казни стали обыденным делом и на них уже никто не обращает внимания. Здесь все не так просто. Здесь есть границы, которые не принято переступать. Иначе перед вами может захлопнуться не одна дверь. И все, от директора до уборщика тюрьмы, должны были решать для себя, переступить через эту черту или нет.
Ничего из этого он журналистам, разумеется, не сказал, лишь то, что было положено говорить в таких случаях.
— За десять дней до даты исполнения приговора Роббин будет переведен в специальную камеру, где он будет находиться под круглосуточным надзором. Спустя двое суток после перевода тюрьма переводится на усиленный режим. Все заключенные в течение этого времени будут находиться в своих камерах вплоть до утра дня, следующего за казнью. Свой последний ужин Роббин получит в восемь вечера. Репортерам сообщат, что он заказал и сколько съел. Нет, омаров ему не подадут, — ответил Мейсон на чей-то вопрос. — Обычную тюремную еду. Он просто может выбрать блюдо по своему усмотрению.
Парочка репортеров ткнула друг друга локтями в бок и переглянулась.
— За час до исполнения приговора, — продолжал тем временем Мейсон, — к Роббину в камеру придет капеллан. К этому времени Роббин уже будет в кандалах, а к груди будут прикреплены электроды, контролирующие работу легких и сердца.
И вновь репортеры многозначительно переглянулись.
— Вы все время называете это процедурой, — произнес серьезного вида парень с длинными волосами. — Я также заметил, что вы также называете это… одну секундочку, сейчас гляну в свои записи. Ага, вот оно. «Спецпроект». Почему бы вам не назвать это просто казнью? Ведь так оно и есть на самом деле.
«С каким удовольствием я бы тебе врезал», — подумал Мейсон, а вслух произнес:
— Мы называем это «спецпроектом», чтобы понизить уровень тревожности при проведении этой процедуры. Надеюсь, вы понимаете, сэр, что это не самое веселое для исправительного учреждения время. Никто не ждет этого события с нетерпением, никто не предвкушает его. Вместе с тем закон требует от нас, чтобы мы привели приговор в исполнение, и поручает эту работу нам. И пока я возглавляю это учреждение, я буду пользоваться таким языком, какой позволяет щадить чувства и тех, кто здесь работает, и тех, кто отбывает здесь наказание. — После этого лирического отступления он вновь вернулся к протоколу: — В одиннадцать тридцать Роббин пройдет шестнадцать футов от камеры до помещения, где состоится казнь. Здесь его положат на специальный стол, закрепят ремнями, после чего в вены обеих рук введут иглы, присоединенные к капельницам. Затем, ровно в двенадцать, будут открыты створки окошек в помещении для свидетелей. Роббину будет предоставлено последнее слово, после чего, по моему сигналу, начнется сама процедура.
Мейсон захлопнул за собой дверь кабинета и тяжело опустился на стул.
Этим репортерам палец в рот не клади. Все всё знают, придираются к любому слову. Таких не проведешь.
— А нам скажут, кто приведет в действие капельницу? — спросила его на прощание рыжеволосая барышня. — То есть кто, собственно, выступит в роли палача? Или сейчас у вас для этого человека имеется другое слово?
Мейсон повернулся на стуле и мыском ботинка стукнул по подоконнику.
— Нет, — сказал он тогда этой любопытной особе. — Имя этого человека разглашению не подлежит. И вы его никогда не узнаете.
Когда Ирен подъехала к дому, Джефф сидел на заднем крыльце и ворошил палкой листья. Она помахала ему рукой, после чего задним ходом подкатила к поваленному дереву.
— Отдыхаешь? — спросила она, выходя из грузовика.
— Да вот хотел поближе рассмотреть дерево. Помнится, я мог целыми днями кататься на качелях.
Ирен посмотрела на единственный оставшийся на стволе сук. Листья были сухие и ломкие, свернувшиеся трубочками, словно старушечьи пальцы.
— Могло быть и хуже.
— Это точно. — Джефф взял из рук Ирен походную сумку и забросил себе на плечо поверх своей почтовой. — Я слышал, наши мексиканцы сегодня отсюда свалили.
— Верно, что им оставалось делать.
— Хуанита рассказала мне, как вы там все здорово для них организовали. По ее словам, вы помогали им круглые сутки.
— По-моему, главное спасибо нужно сказать пастору и твоей жене. Они подыскали буквально для всех и работу, и новое место жительства. Лично мне такое было не по силам. — Шагая к дому, Ирен отбросила ногой валявшуюся на земле кровельную дранку. — И все равно мне кажется, что мы не все для них сделали. Ведь у этих людей ничего не осталось. А еще дети. Мне было больно смотреть на них.
— В Колд-Спрингс то же самое, сердце кровью обливается, когда видишь, что люди остались ни с чем.
