— Вам это рассказал Нэт? — спросила она.
— Ваша сестра. Она говорит, что вы пребываете в растерянности.
— В растерянности? И это все? Она не сказала вам, что я в некотором роде предатель или, возможно, сошла с ума?
Пастор надул губы:
— Нет, но она сказала, что беспокоится за вас. За вас, Ирен, и за вашего мужа.
Ирен пристально посмотрела на своего собеседника, пытаясь обнаружить в водянистых глазах пастора признаки обмана. Как это похоже на Кэрол! Натравить на родную сестру пастора и самого Господа Бога, чтобы заставить ее поступить так, как она считает нужным и правильным.
— Я ценю, что вы решили уделить мне время, но передайте моей сестре, что со мной все в порядке, — твердо сказала Ирен.
— Прошу вас, Ирен, не надо так резко отталкивать меня от себя.
— Я не отталкиваю. Вы меня извините, но свою работу здесь я закончила. — С этими словами Ирен схватила швабру и ведро и направилась в кухню, чтобы вылить грязную воду в раковину.
Пастор Уайт увязался за ней следом:
— Помните, вы сами пришли ко мне. Когда вернулись?
Голос его сделался серьезным. Он всегда переходил на такой тон, разговаривая с паствой: мол, Господь Бог придет за вами. Эти его слова и этот тон обычно превращали людей в податливую массу.
— Вы пришли ко мне, и я сказал вам, что буду молиться за вас, чтобы Господь даровал вам силы и душевное спокойствие. И я выполнил свое обещание. Каждый день я молюсь за вас и вашу семью. Вы думаете, я ни о чем не догадываюсь? Будто я не вижу, как гибель сына, словно ржавчина, разъела вашу семью? Двадцать лет вы носили в себе этот тяжкий груз. Но вскоре ваши страдания кончатся, и вы оба сможете с надеждой посмотреть в будущее.
Ирен отвернулась:
— Посмотреть в будущее я могу и сама. Для этого не нужно никого убивать.
Пастор Уайт улыбнулся:
— Нет? Тогда же что же вам нужно?
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что сказал. Вы терпели страшные душевные муки, это было видно с первого взгляда. Страдания изменили вас, вы замкнулись в себе. Вы только посмотрите на себя, сколько в вас раздражения и ненависти! А ведь когда-то вы были совсем иной.
— Я была иной, потому что никогда не говорила то, что думаю. Да, теперь я другая, и скажу вам со всей откровенностью — вы меня не убедили. Я не считаю, что казнь Дэниэла Роббина способна избавить этот мир от новых преступлений. Я не считаю, что люди перестанут убивать друг друга, если мы и дальше будем продолжать казнить преступников. Я знаю, вы не согласны со мной, и Бог не согласен со мной, и весь этот проклятый мир не согласен со мной, ну и пусть. Смотреть в будущее, чтобы жить дальше? Я уже это сделала. Я совершила этот шаг, и оттуда, где я теперь нахожусь, казнь Дэниэла Роббина представляется мне полной бессмыслицей, ибо она никому не нужна.
Пастор Уайт почесал грудь.
— Похоже, вы его простили. Я вас правильно понял? Вы простили убийцу собственного сына.
— Думаю, Кэрол уже сказала вам об этом.
— Что ж, тогда мне все понятно. — Пастор Уайт на минуту задумался, и Ирен поняла, что он не ожидал от нее таких слов. — Как бы вам сказать, сестра Стенли, прощение — это уже другая история. Неудивительно, что вы такая взвинченная.
— Прошу вас, не надо.
— Нет, действительно. — Пастор задумчиво потрогал свои бородавки, словно хотел убедиться, что они на месте. — То есть вы не держите против Роббина никакого зла? Совершенно никакого?
— Да, никакого.
— И вот теперь, когда дата казни назначена, какие чувства это вызывает в вас?
— Я уже вам сказала, что я против казни. Потому что она не имеет смысла. Это лицемерный и отвратительный акт. Он не вернет мне моего сына, зато черным пятном ляжет на его светлую память.
— Понятно, — улыбнулся пастор, словно наконец разгадал загадку. — Вот в чем, оказывается, заключается зло. Поймите, казнь Дэниэла Роббина не имеет к светлой памяти вашего сына никакого отношения. Ровным счетом никакого. Потому что хранить светлую память о сыне — это ваша работа. Ваша и Нэта. А вот наказать Дэниэла Роббина — это всецело в руках его Создателя. Вам же остается только молиться, моя милая. Молиться за его душу. Это все, что вы можете для него сделать. Это все, что вы можете ему дать. И если уж на то пошло, это все, что ему нужно.
— Неправда, ему нужно не только это. Поймите, пастор, во всем мире у него никого нет. Никого, ни единой души, — сказала Ирен и, повернувшись к раковине, взяла швабру и ведро и отнесла их в кладовую.
— Что вы сказали?
— Ничего.
— Ирен Стенли, вы хотите сказать мне, что вам его жаль? То есть простить — это одно, но, чтобы питать к нему жалость, пусть даже всего на одну унцию, простите, но это уже нечто совершенно иное.
Ирен с силой захлопнула дверь в кладовку, наверно сильнее, чем следовало.
— В чем дело, сэр? Что вы хотите сказать — «совершенно иное»? Что в том такого, если мать хочет видеть в том, кто убил ее сына, человека, а не зверя? Вы можете объяснить мне, что в этом такого? Потому что, черт возьми, я хотела бы это знать!
— Ирен, поймите, вам пора посмотреть правде в глаза.
— Вот как?
