Между тем взаимные погромы, перемежавшиеся походами «летучих отрядов», продолжались в Карабахе и Зангезуре всю первую половину 1906 года. С наступлением лета 1906 года в Нагорный Карабах двинулись племена кочевников, подкрепленные разнообразными шайками. Под Аскераном и Шушой дорогу им преградила армянская милиция во главе с Варданом Ханасори. В начале июля произошло настоящее сражение между 1000 вооруженных татар и 700 милиционерами Вардана. Были вырыты окопы в полный профиль, армяне использовали самодельные пушки и ящики с динамитом. Они сделали, по собственным подсчетам, до 20 тысяч выстрелов. После успешных атак армян, захвативших татарские позиции, вмешались военные власти. Однако в конце концов войска ретировались, потеряв двух человек убитыми под огнем армян. 12 июля к Вардану подошло подкрепление в 120 человек, и он вновь перешел в наступление. На следующую ночь доктор Мехмандаров (татарин) обратился к генералу Голощапову с просьбой посредничества в заключении мира. Пока шли переговоры, дашнакцаканы произвели взрыв на татарских позициях в Диктан-Гуруне, В Шуше бои шли до утра 22 июля, после чего был заключен мир. Так окончилась армяно-татарская резня («Гракан Терт», 9.6.1990).
До событий 1905 года русское общество было во многом равнодушно к армянскому вопросу. Сколько-нибудь горячее «участие» в армянских делах принимали только Величко, Меньшиков и прочие борцы с кознями мирового еврейства и армянского капитала. «Даже передовые группы нашего общественного мнения относились к армянскому мартирологу с равнодушием, как к делу, конечно, прискорбному по человечеству, но далекому и чужому. Между зрением многих русских прогрессистов и несчастьями Армении обидно стояла призма русского Закавказья, в городах которого армяне до последнего своего разорения представляли элемент капиталистический и консервативный…
Таким образом, в русском общественном мнении армянский вопрос оказался зерном между двумя жерновами. Реакционеры и консерваторы, панславизм и руссификация объявили армянству войну, как силе революционной, а прогрессисты, не забывая в армянах „торгашей“, обдали их холодом защиты корректной, но бесстрастной, по долгу службы общей гуманности, без малейшего увлечения.» (Амфитеатров, стр.20). Крайне правые публицисты, уже тогда начавшие разрабатывать тему «армянского национализма», естественно, приписали ему и инициативу резни. То же самое утверждала, как это ни парадоксально, часть грузинских социал-демократов. Ибо арменофобия вообще была традиционно сильна в Грузии, порождая симпатии к «добродушным» татарам против «коварных» армян. Разница состояла в том, что если черносотенцы обвиняли армянскую нацию, то марксисты формально переносили свой гнев на армянскую буржуазию, которая «при содействии духовенства совершенно сковала армянский рабочий люд средневековыми идеями и национальным шовинизмом». Причем «идеологи армянской буржуазии, начиная с революционных организаций (т. е. Дашнакцутюн и Гнчак, кстати, членов II Интернационала — П.Ш.), распространяют между народностями антагонизм, вражду и фанатизм». («Т.Л.», 1.10.1905). В результате татары чуть ли не вынуждены были резать армян.
Логика обвинений в адрес «революционных организаций» при этом такова. Армянские революционеры, вопреки принципам интернационализма, призывают массы к борьбе с турками. Они проповедуют «средневековые» идеи национального сплочения и национальной борьбы (шовинизм!), в ущерб классовой борьбе против реакционной буржуазии (оппортунизм!) и духовенства (клерикализм!). И подобная абсолютизация классовой борьбы отнюдь не была плодом марксистского догматизма, ибо применялась она только в требованиях к армянам. В принципе же социал-демократы (даже большевики) вполне признавали тогда «прогрессивное значение» национальной буржуазии окраин и тем более национально — освободительной борьбы. Таким образом, марксистская фразеология служит тут лишь для оформления традиционных армянофобских чувств, того шовинизма, который так ярко проявился у грузинских деятелей в 1918-21 годах.
Другой грузинский публицист, Леван Кипиани, признавая татар и власти зачинщиками резни, укорял армян участием в резне, призывая их «успокоиться ради покоя жен, сестер и детей». «Что же касается утверждения…, что армяне… не в силах бороться с „ужасною“ провокацией, то на это скажу следующее. Нет такой ужасной… силы, которая бы не оказалась жалкой и бессильной перед дружным напором всех сознательных сил, когда весь народ, все его элементы ясно и определенно выставляют борьбу с известным темным общественным явлением… И мне всегда казалось, что армяне, как народ более культурный, должны обладать более высоким коэффициентом сопротивляемости провокации. Но происходит что-то странное, нелепое, непонятное…» («И.О.», 6.12.1905).
