Он продолжал смотреть в окно, его морщинистое лицо было неподвижно, серые глаза смотрели устало.
— Несем в народ искусство, культуру... Ха-ха! — холодно усмехнулся он. — Иной раз мне кажется, что мы лишь носильщики своего багажа, а не носители искусства и просвещения. О, наша дорогая отчизна, обильная молоком и медом, почему ты для нас лишь мачеха?
Руки его лежали на диване как мертвые. Вдруг он взмахнул ими, словно вскинув крылья.
— Нет, нет, только не падать духом! Надо гнать от себя тоску-печаль, не прикидываться нищим! Нищему чужды высокие помыслы, которые уносят вдаль на орлиных крыльях! Нет, нет, жизнь актера не такова, как я сказал. Что бы там ни было, мы, актеры, свободные люди, и нет ничего выше свободы!
Он встал и, глядя в окно, начал с нарастающим подъемом читать монолог Сирано:
Сойка перевел дыхание и, все еще стоя посреди комнаты и глядя на снежную бурю, снова заговорил:
— Врхлицкий, друзья мои, — вот это был переводчик! Голову даю на отсечение, что этот перевод лучше оригинала! Врхлицкий — поэт, равного которому не было на свете! А какой он был человек! Я его знал, конечно! Когда я пытался поступить в Национальный театр, то, помню, нарочно ходил по набережной, думал: вот встречу Врхлицкого, низко поклонюсь ему в знак уважения, признательности и любви. Он был король, да, король поэзии. Послушайте, господа, сколько чувства в его «Эклогах»:
Сойка умолк, потом снова заговорил:
— Это стихотворение Врхлицкого изумительно читала Ада. Актриса Ада. Изумительно! — произнес он вдруг смягчившимся голосом, усаживаясь на диван.
— Не пора ли нам уже идти, коллега? — спросила после паузы Милада. Но старый актер не слышал вопроса.
