— И не просите! Чтобы нам потом влетело? — Банич замахал руками. — Ни-ни, ребята!
— А правда молодая?
— Совсем молоденькая. Утопили, наверное. Дело будет разбирать комиссия.
— Утопили? — Солдаты опешили, у них сразу пропала охота видеть мертвую.
Наверху, на косогоре, высокие, звонкие голоса нестройно пели под гармонику:
Все молча слушали.
— Покурить у вас найдется, ребята? — спросил Банич, и ему и Альме тотчас дали несколько сигарет.
Один из солдат сказал:
— Ежели девка, которую вы везете, сербка, так правильно сделал тот, кто ее утопил. Он может без страху признаться, и его объявят молодцом и героем за то, что он истребил врага австрийского трона; ведь это на пользу отечеству и всем нам! А главное — нашим семьям! Чем больше мы убьем сербов, а они нас, тем лучше будет житься нашим женам и детям!
Некоторые новобранцы засмеялись, другие молчали.
— Так вы думаете, что девку кто-то задушил, а потом бросил в воду? — спросил Банича бородатый солдат и, сорвав стебелек, стал чистить свою маленькую трубку. — А прежде потешился с ней, приласкал ее? Ну и дела!
Тощий старьевщик не ответил, только замигал. А Вальти вдруг принялся торопливо креститься и испуганно твердить:
— Да будет царствие твое, да будет царствие твое! Аминь, аминь, аминь!
— Совсем ошалел, дуралей! — прикрикнул на него Банич и дернул тележку так, что Альма чуть не упал. — Поехали!
Солдаты рассмеялись.
На косогоре запели новую песню:
На кладбище, у мертвецкой, Альме и Баничу пришлось долго ждать. Наконец прибыла комиссия: следователь — старый судейский чиновник с крашеными усами и бородкой, местами отливавшими синевой, и запыхавшийся полицейский вахмистр Тваружек. Последний распорядился, чтобы Альма и Банич внесли тело в мертвецкую и положили на стол, а сами ждали за дверью.
— Свяжись только с начальством, вот оно и начнет тобой командовать, — проворчал Банич. — Сходи туда, да сходи сюда, да подожди здесь. В казенных местах только и делаешь, что ждешь.
— Да, все ждешь, чтоб тебя посадили! — отозвался Альма. — А утопленница это была, видать, к- красавица!
— Эх ты, заика, и говорить не умеешь! — усмехнулся старьевщик. — Ну-ка, заткнись, офицер какой-то прется.
Это был доктор Клен, уже в военной форме.
Теперь комиссия ждала только стражника Лесину. Он сильно запоздал, но, когда на него накинулись с упреками, не обратил на них внимания и, вместо извинения, гордо объявил, сверкнув глазами:
— Я изловил убийцу, он во всем признался! Молодой Чешпиво убил и ограбил Ларина. Взял десять тысяч! Я все еще не могу успокоиться, господа. Убийца даже почти не запирался, сначала только. В порядочной семье такой сын, вот ведь несчастье!
— Да, просто ужас, — сказал следователь. — Подобного еще не случалось в Ранькове.
— Теперь начнутся кровопролития и покрупней! — негромко заметил молодой врач и холодно добавил: — По приказу его императорского величества.
Следователь, вахмистр и стражник были настолько ошеломлены этими словами врача в офицерском мундире, что не поверили своим ушам. Они оглядывались по сторонам, словно их кто-то окликнул, и делали вид, что ничего не слышали.
— Кто же эта утопленница? — поспешил спросить следователь, скрывая смущение. — Совсем молодая женщина!
— Никаких документов при ней не обнаружено, — как всегда, сурово ответил вахмистр Тваружек.
Через запыленное окошко в мертвецкую проник солнечный луч и упал на лицо утопленницы, слегка оживив ее тонкие, прежде несомненно красивые черты. Под правым глазом виднелась небольшая золотистая родинка.
— Возможно, удастся опознать ее по этой родинке, — заметил следователь.
— Особые приметы... — вполголоса сказал вахмистр и сделал пометку в блокноте.
— Теперь надо установить, при каких обстоятельствах настала смерть, — продолжал следователь. — А какие красивые волосы! — вздохнул он.
— Волосы светлые, — констатировал врач.
— Нос прямой, рот правильный, — записывал вахмистр, — глаза голубые...
— Здесь, господа, еще до мобилизации бродяжничала одна женщина легкого поведения, — сказал Лесина, обращаясь к следователю. — Она держалась все больше около циркачей. Наверное, это она и есть.
— Стало быть, проститутка, — задумчиво произнес тот, глядя на родинку и на глаза неизвестной. — Голубые глаза, — повторил он.
Врач молчал, на его лице появилось жесткое выражение. Он снял шинель и мундир.
