В гетто мы вообще пели много и по всякому случаю. Пели и в вечера, когда не было собраний и вечеринок. Просто собиралось несколько человек, и кто-то затягивал песню. И сразу все подхватывали мелодию и слова, вкладывая в них всю нашу душу, тоску и любовь. Иногда мы даже забывали о том, что брошены в гетто, и Эрец-Исраэль далека и нереальна, как сон. Особенно часто это случалось на вечерах, посвященных Эрец-Исраэль, которые устраивал союз «Брит иврит» и в которых участвовала халуцианская молодежь, сионисты и просто люди, истосковавшиеся по ивритскому слову. Здесь звучали песни на иврите, как в добрые старые времена в стенах вильнюсского кена, славившегося лучшими традициями еврейско-литовской молодежи, отзывчивой, интеллигентной, верящей в идеалы и стремящейся к ним.
Давно созданный сионистами верховный совещательный орган, в котором были представлены все организации в гетто, поставил своей целью налаживание и координацию сионистской работы. Одним из таких мероприятий было создание союза «Брит иврит». Была основана также комиссия по истории, которая собирала свидетельства об участи евреев в разных гетто. Организовали объединение литераторов, пишущих на иврите, и курсы усовершенствования в языке. Со временем этот верховный совещательный орган превратился в координационный комитет вильнюсского гетто, оказывавший поддержку ЭФПЕО.
В этот период мы располагали точными сведениями о сионистском движении в других гетто. Эти сведения привезла нам из Белостока Хайка, а из Варшавы — Ирена Адамович.
Ирена — старый друг нашего движения. Она и сейчас, в дни страшных испытаний, поддерживает контакт с «Хашомер хацаир», встречается с Иосифом Капланом и время от времени приходит в гетто. От нее мы узнали о массовых убийствах, которые начались и на территориях генерал-губернаторства, и рейха, о ликвидации большого гетто в Люблине, об акциях в других городах. Она рассказывает о Варшаве, о том, что там затевают большое дело. От нее мы слышим о деятельности Арье Вильнера и узнаем о личности Мордехая Анелевича.
Решаем, что Ирена посетит гетто Каунаса и Шауляя, с которыми, несмотря на то, что они расположены поблизости, на той же литовской территории, у нас нет никакого контакта, и откуда доходят лишь туманные слухи.
Ирена направилась в Каунас. Она встретилась там с немногочисленными товарищами, передала им привет и инструкции движения. Для ребят, отрезанных от центра, лишенных в Каунасе всяких связей с внешним миром, приезд Ирены открыл новые горизонты.
Она возвратилась в Вильнюс, представила подробный отчет о поездке и снова уехала в Варшаву продолжать работу.
Не раз я задумывалась о ней. Когда передо мной встает ее образ, я вспоминаю слышанные когда-то рассказы о «хасидей-умот-хаолам»— неевреях-праведниках, заслуживших любовь и признательность еврейского народа.
Ирена была полькой, пламенной патриоткой, ревностной католичкой и — верным другом «Хашомер хацаир». Вижу, как с желтыми заплатами на груди и спине она входит в ворота гетто, заговаривает на идиш в ответ на недоуменные взгляды охранников. В глазах у нее появляются испуг и ошеломленность, когда она попадает в шумные переулки гетто. Наконец, она добирается до нашего «шитуфа», усталая и подавленная. Она слаба, больна.
Лежит на койке, ее знобит в нашей стылой, нетопленой комнате. Мы укутываем ее платками. Она смыкает глаза, чтобы чуточку отдохнуть, забыться. На ее изжелта-бледном лице печать полного изнеможения.
Но проходит немного времени, и Ирена соскакивает с постели, будто уже отлежалась и набралась сил, и восклицает на идиш с типичным акцентом нееврейки: «Ну, хевре, мир веден махен а иешиве!» — «Давайте, ребята, на собрание!» Время не ждет!..
И снова мы ищем союзников. Не верилось, что за пределами гетто не существует никаких прогрессивных организованных сил и нет какой-нибудь революционной организации в вильнюсском подполье. Переговоры с польским националистическим союзом убедили нас, что мы напрасно на него рассчитывали. Всякий раз, когда к нам попадала их подпольная газета «Неподлеглость» («Независимость»), мы заново содрогались от той слепой ненависти, какою дышали ее страницы, с тупой злобой клеветавшие на Красную Армию и Советскую Россию.
Остатки польской и литовской интеллигенции были разрознены и не подавали голоса. Многие встали на путь предательства. Уцелевшие коммунисты попрятались по деревням и не организовались.
Так продолжалось, пока не прибыл Витас. Тем временем коммунисты-евреи, давно организовавшиеся в гетто под влиянием ЭФПЕО, приступили к собиранию остатков своей партии в городе. Ицик Виттенберг, Соня Медайскер, Берл Шерешневский, рискуя жизнью, ходили в город в попытках наладить контакт с членами своей партии.
