Дружинники бессильно взвыли, потрясая бесполезным оружием… как вдруг над их головами раздался треск.
Многоголосый треск, если быть точным, сопровождаемый испуганным воплем только что насмехавшегося над ними голоса и бомбардировкой крыш и проулка мешками, бочками, шестоперами, умрунами и офицером.
– Ага!!!.. – мстительно возопили лукоморцы, и с алебардами и веревками наперевес бросились собирать посланный небесами урожай.
– Уши!!! Уши им заляпывайте, братцы, как Граненыч придумал!!! – проорал кто-то из подоспевшего подкрепления, и братцы, не мешкая, навалились на застывших без команды умрунов, и пока одни вязали им руки, другие, выловив из-за пазухи воск, замазывали уши.
И когда офицер, придя в себя, принялся выкрикивать приказы сражаться, рослые солдаты в черном лишь стояли и глядели равнодушно перед собой.
– Марфа с вами? – выскочил из-за угла худощавый парнишка в овчинном малахае и с колчаном.
– Пашка?.. – донеслось откуда-то сверху.
– Тетка Марфа! Я здесь!
– Пашка, ты цел, поросенок? – с беззвездного неба на охотника, освещающего весь квартал своей счастливой улыбкой, обрушилась ведьма из Пятихатки. – Что ты с ними сделал? Не ври, я знаю, это твои штучки!
– Да ковры им прорезал вдоль шва, так им и надо… – отмахнулся стрелок, схватил ведьму за руку и быстро потянул вместе с метлой, как шарик на веревочке, к взломанному сараю. – Иди, тетка Марфа, посмотри: они, подлецы, кажись, сторожа порешили! Но может, жив еще?..
– Я его посмотрю… не беспокойтесь… я всё с собой прихватил… – задыхаясь и отдуваясь, откуда-то из темноты выскочил чернобородый мужичок с мешком, подписанным корявыми красными буквами на фоне белого круга «ЛАЗОРЕТ», и рысью помчался к складу. На бегу он оглянулся и крикнул:
– Больше раненых нет?
– Если эта костяная морда прямо сейчас не слезет с фонарного столба – точно будут! – донеслось насмешливо-сердитое откуда-то из темноты.
Сержант на столбе выругался – но уже с куда меньшм апломбом, чем минуту назад.
– Будут – приноси… – выкрикнул чернобородый и скрылся в просторах разграбленного склада.
– Принесу уж я гада… вперед ногами… – прорычал уже другой голос, раздался тонкий вскрик и звук тела, падающего в застывшую грязь.[126]
– Вот то-то, – одобрительно рассмеялся первый голос, и отряд, видя, что финита ля комедия, занялся сбором отбитого добра.
– Ну ладно, мужики, – солидно кивнул мальчишка. – Вы тут хозяйничайте, а мы полетели.
– Куда?
– Так еще ведь не утро, – неспешно, как взрослый, развел он руками. – А наше дежурство до восхода. От нас сегодня ночью зависит весь город!
– …Смотрите, смотрите, он опять летит!.. – отчаянным стенанием пронеслось над стеной оповещение о воздушной тревоге, и защитники, побросав всё, похватали луки и арбалеты и, задрав головы, устремили взгляды в медленно приближающееся грязно-зеленое пятно, постоянно меняющее очертания.
– Проснуться ить не успели – и опять это наказание!..
– С утра пораньше!..
– Ничего, не дрейфь, ребята! Сейчас мы ей устроим… последний день Полпеня!..[127]
Расчет Андрейки Соловьева засуетился, раздувая задремавшие в поддоне угли и подбрасывая им на съедение новую порцию топлива: кузнецам не терпелось опробовать усовершенствованные козлы для своей «аленушки» лично на том, ради кого соловьи-разбойники не спали две ночи, высчитывая углы, усилия, давление и скорости, а потом воплощая всё это в железо и дерево в Семеновой кузне в четырех экземплярах – кто знает, откуда трехголовый супостат налетит в этот раз…
– Ну сейчас ужо ты у нас получишь, гада змейская… – бормотал Андрейка, торопливо прибивая к жерлу парового самострела стопорный брус номер пять. – Сейчас ужо мы тебя отучим над нашим Лукоморском летать, дома честным людям жечь…
Пламя пылало вовсю. Вода в котле закипела и начала сердито бурлить, требуя выхода если не для себя, то для своего пара.
– Вот ужо мы тебя встретим… – сосредоточенно сцепив зубы, приговаривал наводчик, прильнув к теплой шершавой коре самострела заросшей щекой.
– Ну как?.. – Никита подал голос снизу от обода громадного колеса, на котором теперь вращались козлы.
– Черточки на три левее… – едва сдерживая готовое прорваться радостное возбуждение, скомандовал Андрейка.
Самострел вместе с поддоном и дровами переместился, как было указано.
– На одну правее… Сдувает его, что ли…
Колесо, тихо скрипнув, мягко подвинулось еще чуть-чуть.
– Ну?..
– Кажется, есть! – радостно воскликнул Андрейка и торжествующе добавил: – Прямо на нас летит, скотинка, как чует…
– Ой, и впрямь на нас… – нервно присели Никита с Олежком, не забывая, тем не менее, подбрасывать поленья в огонь.
Не подозревающий подвоха Змей, заинтересовавшийся непонятной деятельностью на городской стене, взял курс прямо на задранный к небу ствол паровой оружии.
Недовольный рев запертой в котле воды становился все громче, и его дрожь передавалась теперь не только колесу и деревянному стволу, но и прижавшемуся к нему всем задрожавшим вдруг независимо от самострела телом Андрейке.
