Ещё в самом начале, когда община только начинала обживаться на заводе, специалисты-электрики с немалым удивлением говорили, что вся проводка и большинство микросхем находятся в полном порядке. Системы жизнеобеспечения могли начать работать в любое время, для этого требовался лишь достаточный запас топлива. В то же время был проведён подробный инструктаж о порядке функционирования различного оборудования, регламенте работ с системами, а также разработаны пути эвакуации на случай аварийной ситуации. Об аварии или просто внештатной ситуации сообщала пожарная сирена, звук которой мог разбудить мёртвого.
Именно эту сирену и слышал Гракх. Она действовала подобно удару хлыста: подгоняла, заставляя забыть об осторожности.
— Очень вовремя… — сплюнул он сквозь зубы. — Все уже сдохли, кому спасаться? Или не все? А, старик, как думаешь?
Хилки только зевнул в ответ.
— С тобой приятно беседовать, — буркнул Гракх. — Ладно, пора уходить. Клянусь серыми домнами — не нравится мне эта сирена, как бы чего похуже не вышло…
Он поднял «Плевок», забросил его за спину. Затем схватил эрсати за шиворот куртки и потащил по полу. Бессознательное тело оставляло за собой отчётливо различимый кровавый след. Но постепенно он начал истаивать, пока не исчез вовсе. Гракх удовлетворённо кивнул.
Опасаясь нового нападения, он беспрестанно озирался по сторонам, пытался уловить хоть какие-нибудь звуки, кроме сирены. Тщетно, она заглушала всё.
Зарккан не очень надеялся на вменяемость старика и потому не переставал его окликать. В самом деле, может, он там вздремнуть соберётся или начнёт блох вычёсывать из своего облезлого друга, кто знает? А без столь эффективной поддержки вновь соваться в коридор не по себе.
Однако Хилки не уснул и не занялся блохами. Он снова накрыл хорька ладонью, что-то бубня о том, что бедному Пушистику не нравится противный звук, а значит, надо скорее покинуть это нехорошее место.
Гракх не вмешивался в это безумное воркование. Главное, что старик шёл следом. Удивляясь самому себе, он мысленно вознёс хвальбу всему племени хорьков и его дохлому представителю в частности. Ведь если бы не это побитое молью чучело, ещё неизвестно, как бы повёл себя старик. А теперь он шёл следом, и это было самое главное.
Многоножки встречались несколько раз — и в одиночку, и группами, но не нападали. Гракх каждый раз замедлял шаг, искоса посматривал на Хилки. Старик же не проявлял ни малейшего беспокойства. Он словно знал, что опасаться больше нечего. Но зарккана поведение мелких тварей напрягало. Многоножки вели себя крайне возбуждённо: то замирали без движения, то начинали метаться из стороны в сторону, а несколько раз даже нападали друг на друга. Последний факт поразил Гракха больше всего. Поведение многоножек напоминало массовое помешательство. Это не могло не радовать, хотя и вызывало неосознанное беспокойство.
Зато жители общины попадались все как один без движения. Некоторые лежали, словно только что уснули. Казалось, они ещё дышат. Другие же представляли собой окровавленные куски мёртвой плоти, в беспорядке лежащие тут и там. Иногда, словно нарочно, тела были свалены в кучи. Создавалось впечатление, что зачастую люди даже не успевали понять происходящего, так быстро настигала их страшная смерть.
Лишь увидев просвет главных ворот, Гракх вздохнул с облечением. Однако радости он не ощущал. Было ясно, что привычная обыденность относительно спокойной жизни кончилась. Община брошена в мясорубку, из которой выберутся далеко не все.
Звук неумолимой сирены не прекращался: то чуть стихал, то вновь набирал силу. Он придавал заводу сходство с огромным живым организмом, разбуженным и потому недовольным.
Из полутора сотен жителей общины стены завода смогли покинуть не больше трети. Люди сгрудились прямо за воротами. Лишь немногие сумели отойти дальше. Некоторые падали без сил, успев пересечь незримую черту, подсознательно ассоциируя её с границей между смертью и надеждой на спасение.
Здесь, вне стен, сирена потеряла изрядную долю своей мощи, стала назойливым фоном. А потому ей на смену пришли стоны, причитания и проклятия. Выжившие, если позволяло физическое состояние, бросались искать друзей, родственников, знакомых. Старались помогать тем, кто ещё только показывался в створках распахнутых ворот. За неимением бинтов приходилось рвать собственную одежду, чтобы хоть как-то перевязать многочисленные раны. Рваные и глубокие, они вызывали ужас и понятную апатию как у самых раненых, так и у тех, кто им помогал. Все прекрасно понимали: многие, очень многие из тех, кто вышел сам или кого вынесли, — не смогут дожить даже до вечера, не говоря уж о том, чтобы полностью оправиться.
Солнце только начало свой каждодневный путь по небосклону и потому не успело прогреть влажный воздух. Утренняя прохлада быстро остужала разгорячённых беглецов. Многих бил озноб, усиливаемый стрессом и горем от потерь.
