Тогда целая куча народу труси´ла с разных концов в одно место, не перехватывать взгляды, не слушать первоисточник, не выказывать преданность, не за ради долга или Христа, не за ради присказок Аненербе, а чтоб не прихлопнули там, откуда взят аллюр, inmitten von Reue und Einsamkeit[205]. Возможно, ещё скажут, что делать дальше. Над Восточной Пруссией сходились тучи, вскоре здесь всё зальёт, вырастет ещё немного зелёного покрытия. Можно было, если можно, войти в обставленную плитами нору на север, а выйти через год, истончившимся, из сведённого взрывом портала. Из всей орды, собравшейся здесь, а таких верных ребят много не бывает, кто-то, разумеется, занимал выжидательную позицию, кто-то подумывал войти в заговор, у многих хранились бомбы of English production, да не было таких яиц — каждый раз брать их с собой, но, предвидя неминуемое, тянуло посовещаться, может, кто другой зацепит его, потом ещё кто-то другой, потом тот занервничает и начнёт ошибаться.
Некто высокопоставленный всмотрелся ему в область лица и несколько раз кивнул. Двое унтерштурмфюреров взяли в захват, спутник штандартенфюрера вцепился в забрало и после нескольких попыток оторвал и положил в коричневую сумку.
— Alles wird nicht im Bunker geschehen, sondern in der Kaserne[206], — бросил через плечо штандартенфюрер.
В подходящий момент, отдышавшись в передней, будучи в ней уже долго, кулаком в останках перчатки сэр ударил одного унтерштурмфюрера, другого, третьего, четвёртого, пятого, шестого, вошёл в комнату со столом, все уставились, не обращая внимания на поднятую появлением ажитацию, он направился к сумке, требовалось обойти стол вокруг, попытались помешать, нападали по очереди и вместе, главный отдал несколько отрывистых команд, но остался на месте, когда он оказался близко — встал и отошёл; он чувствовал себя каким-то животным, диковинным даже для этого времени, не проходило ощущение, что его освобождение всё равно остаётся частью их плана; нагнулся, поднял, повернувшись спиной к главарю — от того не исходило опасности, начал разбирать, как открывается, в лицо ударила горячая волна, он ещё успел услышать грохот, почувствовать, как руки влекутся в разные стороны.
Свет прожектора выключился, и всё пропало. Мальчишка открыл потайной фонарь, проверил оружие и погасил. Далеко внизу, в широкой расщелине лежал вытянутый обжитой рудник, светящийся редкими огнями. И. прятался у входа в потайной бункер на склоне Гаустатоппен, наблюдая, как оттуда выносят видавшие виды сундуки и тащат в сторону зеркал. Коротая время, он обдумывал перспективы свои и своей деятельности как солдата РККА, до которой отсюда невозможно было дострелить и из «Катюши». Зато легко доплюнуть до норвежского сопротивления, к каковому он и прибился до поры. С викингами имелись трудности в общении, при первой встрече те чуть не приняли его за фашиста со всеми вытекающими. Но вот он здесь, хотя плохо представлял, чем именно они занимаются. Сопротивляются, это понятно, но как-то очень уж нешаблонно. Постоянно боятся упустить эти ящики, несут бесконечные дозоры подле зеркал, вообще всё у них крутилось у этих рефлекторов, это более чем странно. И глубже. Всего их привезли три, каждое шестнадцати квадратных метров. Всем объявили, будто они нужны для освещения города естественным путём, тот и впрямь располагался так, что солнце почти не попадало в его окна, однако ребята точно знали, это ложь, пыль в глаза, светомаскировка, а на самом деле как-то связано с гидроэлектростанцией и тяжёлой водой, а также может решить исход всей войны, ну, это как водится. Чему ж ещё его решать? Что красный флаг над рейхстагом зависит от пасодоблей в глухом норвежском углу, на внушительном отдалении от главных сражений и событий, И. верил мало, может, потому, что был ещё очень молод — всего шестнадцать лет. Единственный, кто знал несколько слов по-русски и по-английски, отдавал ему простые и короткие приказы, вроде теперешнего — наблюдать за выходом из бункера и после следить, куда повезут ящики.
Их носили до раннего утра, грузили в три больших военных грузовика с широкими колёсами. Он почти наверняка знал, что повезут на Веморк. Собственно говоря, везти куда-либо ещё здесь не имело никакого смысла.
Вести о главных событиях с театра доходили скверно.
