— «Я поел и полежал, ты поел и побежал» — азбукой Морзе оптические приборы для регулирования движения транспорта практически во всех европейских столицах и, сюрприз, в австралийской Канберре. «Рептилоиды не пройдут, пока здравомыслие безбожника тут» — брайлем на перилах большинства подземных переходов пока только Москвы, но готовятся нанести на перила ещё двенадцати городов мира. «Рекомендация полюбить врагов доносится из уст окровавленных снеговиков» — специальной краской, активирующейся от движения основания, нанесено на шлагбаумы практически во всех странах Южной Америки, за исключением Суринама, где с недавних пор шлагбаумы запрещены, но там, в качестве компенсации, разместили на хвостах всех имеющихся в стране вертолётов. «Но из сопла яркий свет доказал, что их там нет» — олимпийская команда по скейтбордингу Новой Зеландии нанесла на свои боевые кленовые. «Понятно для всякого, где дело строится, вредят одинаково: сектант и пропойца» — пароль на англоязычной раскладке от авторов и правообладателей, распространяющих код по копилефту. «Сектант — капиталистический петрушка, а безбожник — в руках самого себя игрушка» — размещено на водолазных костюмах ныряльщиков-ама японских префектур Тиба и Кагосима. «Кровь патриота стекает по штыку, а кровь сектанта дают слизать щенку» — ключевая метка после знака решётки у некоторых сообществ, в том числе двух самых крупных, участвующих в движении за права животных. «Скептик узнал, что проспорил щелбан, а сектант вдруг понял, что он еблан» — зашифровано трёхроторной «Энигмой» и в таком виде разослано в четыреста семнадцать газет по всему миру и напечатано в ста сорока шести из них с призывом к читателям о расшифровке.
Один день, конец августа, светлое время идёт на спад. Под берёзой на высоте стонет раненый герой, уже без признаков принадлежности к Рейнскому союзу, Варшавскому герцогству, Франции или России. У него картечь в желудке, в комке нервов, кожа на лице опалена, голова не покрыта. Действо на дюнах в абсолютной панораме многими верстами ниже, для него уже не более чем автоматическое движение. Досадно, что здесь оказался, а это, как ни крути, рост над самим собой, ведь ещё вчера он был горд и подстёгивал себя всякими патриотическими максимами, не ходил к костру, настраивался под открытым небом, под здешними созвездиями, и их привязывая к земле, но не видя самообольщения, своего вслед за всеобщим. Мимо проскакали уже все, кто можно — Горчаков, Иессеев, Карпов, Мюрат, Неверовский, Раевский, Жюно, Даву, Понятовский, Ней, Беннигсен, Багратион, Тучков, Дельзон, Дессе, Воронцов, Компан… Кунсткамера, на счёт него никто, само собой, даже не охнул, но смотрели сочувственно. Багратион на ходу швырнул флягу с коньяком, он подполз к ней и швырнул тому в спину.
Внизу гремела канонада, облака дыма до того пополнялись, что, кажется, от русских орудий он не рассеивался вовсе. Смутно виделись возникавшие над холмами головы либо в бинтах, либо под прихотливыми и редко когда повторявшимися уборами. Фронтальная атака, прорванный редут, вюртембергская пехота на подступах к флешам. Через лужи переброшены мостки, трупов уже покров, носильщики раненых спотыкаются и проклинают социологов, что были внутри этой операции ещё до её начала.
Форсируют Колочу между двух Смоленских дорог… кто? Ему неведомо. Сделал ли он своё дело? О да, причастившись сразу перед этим иного взгляда на мир и иных возможностей. Например, пришлось забыть имя и никогда не претендовать на другое, а это так заманчиво — выбирать самому после столь безапелляционной вивисекции, иными словами, оправданности.
За русских болеют их сограждане, чья земля попрана, это даёт ощутимое преимущество. Их не ударят сзади коромыслом и не пырнут вилами, если не будут одеваться как французы, не утащит в колодец старинное заклятие сродни песням ундин, выныривающих в смородиновых кустах над берегом, срывающих губами ягоды и исчезающих бесшумно.
Проклятый балаган никак не кончится, хоть его собственная жизнь к нему и привязана сейчас определённым образом. Скорей бы, думает он, скорей бы. Дробь в брюхе только так выглядит, кровавое пятно уже не расползается, и то, и другое — бутафория, алиби, отбивка любопытного взгляда. Пусть августа 26-го дня таковые в рядовой трагедии и маловероятны, но в этом-то и есть ваша ошибка, суки, генералы зассатые, отмеченные участники наполеоновских войн, да вы один большой анекдот об эсхатологии безо всякого только перехода в новое состояние и тем паче качественное.
Иессеев пребывал словно под гипнозом, убитый сочетанием слов, почти не повторявшихся, что, насколько он понимал, как раз для введения в транс было чрезвычайно нехарактерно. Сидел в сугробе под ольхой не в силах подняться, хоть уже и не чувствовал задницы, не чувствуя, однако, и этого. Граф ушёл вглубь стоянки, собирая вокруг себя всё большую массу его людей и проповедуя им нечто иное, не из своего сочинения. Попытался протянуть в ту сторону руку, чтобы кто-то помог подняться, хотел уже хотя бы простонать, но не смог, а его образ в их головах сейчас просто свинчивали, насаживая гроздья иных. Круг единомышленников перековывался в эллипсоид врагов, антипатичных тем только, что не заметят его, когда им можно будет разойтись уже после всего, сейчас.
В открывшейся пещере преобладал кубизм и палитра ренессансных картин на библейские сюжеты из самых мрачных. Подъём по воздуху из чёрных гротов с мертвецами, один страстотерпец тащит другого между скал по колено в водах… Однако здесь же намонтировано и стимпанка. Локти труб с датчиками давления, зубчатые колёса, винты с лопастями, кран-балки на фермах, от них цепи с крюками, противовесы, странная цепляющая гармония, словно распятый на кресте космонавт с опущенным забралом, тем самым обезличенный. На многих деталях пропечатана литера «D». Могло появиться что угодно, и всё пришлось бы к месту — роза из камня, механизм от башенных часов, теннисный корт, Иисус у подножия амфитеатра, стачка с щитом из разводных ключей и пневматических ножниц по металлу, сцена из Шекспира, сцена из Донна, выступающий на спуске атомной подлодки президент, Никола Тесла между двух искрящихся шаров на шестах, танк с вращающейся башней, дуло его — вихрь; совершенная декорация «Боги и механизмы», на фоне которой всё терялось и в то же время каким-то образом оттенялось. Оба дали увиденному разную оценку, но не полярную.
Кого они искали, лежал распятым на алтаре, прикованный железными хомутами. Над ним низко висела гладкая прямоугольная метопа с две дюжины фортепиано, которая легко уничтожила бы и слона, а не то что малодушного сектанта с атрофированным двигательным аппаратом. Цепи были впаяны в углы плиты, и перекрестье их терялось где-то во мраке свода, потом концами, пропущенными через блоки, крепилось к поясу «паладина». Чем больше он отдалялся, тем ближе делался потолок.
— Как думаешь, каково мне к концу жизни узреть торжество справедливости?
— Ну так уж и к концу… хотя, конечно, обстановочка та ещё… напоминает преддверие…
— Сейчас, сейчас, я пока слишком растерян, но… да, точно, открывается какое-то там дыхание.
— Вот и прибереги, когда будем бежать по тоннелю от ищущего ещё и ещё кислорода пламени.
Даже вот так, с перегибами судьбы, когда приходится не жить, а зигзагом ковылять к полуночи всякий день, из их числа, очевидно, быть выгодно. Сектанты с высоким положением все как один патологичны, поскольку забрались куда-то в их штормтрапе, урвали почестей в продвижении вроде как собственного оригинального взгляда, ну хоть практики, а на самом деле запутывания, запутывания и ещё раз запутывания бытия, когда возможна любая трактовка, когда вляпаться в подворотне к своему дуплексу в дерьмо клонированного мамонта и хорошо, и плохо; что их водят — на благо и рецидивистам, и держимордам с урядниками. Индексация эмеритуры в семь раз меньше инфляции — слава тебе Велиар Шуликон Трахоподобный, а могли бы насыпать денег, другими словами, немного расширить отдушину, и тогда, если пропускать такое допущение через гайдлайн пяти спиралей, гроб, а может, аминь всему, вся жизнь под откос; а с соседями уже и теперь никто не здоровается. Вдруг они из-за черты, разбросанных везде чаще, чем уточнения в сторонах света, мерцающей тьмы, которую можно оборачивать себе на беду, хорошо, что не на пользу; а если втёрся в доверие к кому-то из лоббистов с элативом, градусом, ординаром или апогеем, возможно, твоё движение, направленное из вместилища наружу, состоится в искусственном и, главное, из правильных источников свете, как фальшивое Солнце.
По хрен, кому это дойдёт, я здесь уже сто лет, все мои давно умерли, может, правнук-крановщик ещё трудится, ещё в партии, да я представляю, что ему наплели обо мне, ладно, это я сгущаю, но, видать, хоть то, что я сгинул без вести где-то на той стороне союза.
Нижеследующая фрагментарная запись воссияет в полновесном смысле, только если какой-нибудь идиот, как мне предчувствуется моим насосом из латуни, слишком долго продержит её над факелом, выискивая тайные смыслы, в результате чего будет утерян общий и единственный. Возможно, их посетит не такая уж скверная мысль придумать и домыслить за автора все перипетии натаскивания камикадзе и представить полную, но лживую картину, однако, к бабке не ходи, станут раздаваться такого рода концерты, мол, это оскорбит чьи-то чувства, даже если автор не выжил и не соотнёсся с адресатом, выясняя, то ли они получили, что он им предназначил.
Такая влажность, а эти будды пичкают меня железками всё больше, давая понять на своём, мол, я сам виноват, вывёртываюсь в способах, а как иначе, вы, желтопузые, если остаётся всё меньше плоти, телес моих бедных, что родила мать, ну и я, не будь дурак, начинаю уже примериваться к механике.
Я, надо думать, всё ещё в Мабалакате, на Лусоне, хотя редко могу покинуть бункер и вкусить этой адовой жары, здесь внизу также не кущи с падающим в руки манго и ананасами из вентиляции, а наверху ананасы в коллекторах есть. Тот паренёк, то есть хрыч, при котором я состою, хоть и не узкоглазый, но пашет на них и двигает дело, в японском, конечно, духе, что может многое изменить, а я навроде жертвенной модели, раз в два дня меня гоняют в учебный класс и демонстрируют, хотя даже я запомнил уже все тамошние рожи, так что ума не приложу, что этот хренов лектор им вкручивает обо мне. А Жорик всё толмачит и толмачит, то ему не так, это не эдак, его скоро казнят, так мне кажется, сочтя вредителем, америкашки уже давно на Филиппинах, а он что ни день выискивает трактовку слов, хотя Императорскому этому флоту давно уже пора начать ухать по авианосцам, как они хотят, не то будет поздно.
Сперва я выстрелил себе в сердце, когда уже мочи не стало жить в этой субэкваториальной муссонной кастрюле, так эти кулибины, а джапы в этом деле ох как волокут, вспороли меня и вставили тот хитросделанный эжекторец, а когда я, очухавшись после забытья, вспорол себе вены и сцеживал руду, пока не откинулся назад на подушку, вкачали в артерии какое-то масло, всандалив мне ещё несколько длящихся от пят до носа катетеров из латекса, загрузив их также.
Из ознакомительных целей я сживался с новым собой и ничего не делал, сопутствуя по тоннелям Георгию, что тогда, насколько я выведал, был на середине апологии. Да он её уже закончил вчёрную, но всё гнался за нюансами, думая, что только тогда, когда запись Коновалова перейдёт на японский слово в слово, это совсем уж сметёт рассудок лётчиков, и они точно не сделают в последний момент бочку.
Вообще-то здесь сплошь экзотика, если все дни не торчать под землёй, а так, заплыть, скажем, на пароходе. Вулканы есть, горная цепь, речка Кагаян, на которую все филиппинцы на этом острове, надо думать, молятся, что ни день снуют обезьяноеды и гарпии, а также кровавогрудые куриные голуби, поди разберись, кто жутче. Хотя, думаю, я-то всех переплюну.
Голова у меня теперь на телескопической платформе, латунной же, суки, любят всё жёлтое, нижняя челюсть ныне — домкрат. После того, как я вспорол себе брюхо и мне заменили кишки и желудок, надобность питаться по-человечески отпала, чавкать, чтоб всплыть глазами из бункера, мне не хватает коленец, а тут только биться головой о свод можно. Я так мыслю, это они меня таким образом отвлекают от воспоминаний о Халкин-Голе, что-то я там, полагаю, видел такого, чего нельзя раскрывать, хотя, с иной стороны, что ж тогда берегут? Японцы-то затейливые, их хрен поймёшь. Воевать они любят, если найдёт, да только силёнок маловато, вот и тогда мы их победили, пленные, помню, смотрели волком, а потом по сторонам, чем бы вскрыться. Но выводы делают и всегда пробуют новое, молодцы, может, ещё и этим я малость держусь, мыслью о прорыве.
Георгий иногда со мною откровенничает о своей жизни, я-то о своей и не заикаюсь. Он, видимо, думает, что я изначально был автоматом по подобию человека, с которого теперь сходит шкура, так вот, всё там у него было занятно, не без гоньбы властями предержащими, как он их называет, если не брешет. Вроде он там заговорщик, естественно, против царизма, во второй-то половине прошлого, но только слишком хитророждённый у них был путь всех подорвать, а именно изнутри мозг обывателя, словом, как, собственно, микадо и замыслил расправиться с америкашкиным флотом, только удлинив цепочку на звено-другое. Я тогда, само собой, ещё не родился, но план их мне смешон, быть может, я не знаком с реалиями империи после Парижского трактата, да и вообще после отмены рабства, но разить царя «Алисой в волшебной стране» — это, я вам скажу, уровень, как ни посмотри. Он тогда переводил с английского Кэрролла, когда его угораздило своротить на японский, ума не приложу, так, по намёкам только соображаю, что он от гона Третьего отделения куда-то к Владивостоку и дёрнул, ну а там уже понятно. Как он примкнул к вражеской армии, вот вопрос, хотя, если он в этом регионе уже восемьдесят лет, то кто ему враг, тем паче что война-то с США, а мы им здесь не союзники, там, в Европе, надо думать, ещё не всё кончено.
Ладно, там генерал Макартур ворочается на выброшенных волной водорослях по наши души, спит и видит свои триумфы, я их как-то, не знаю как, отодвигаю, дед Гоша и вовсе приближает ему жопу, видимо, япошки, когда брали его переводить защитную речь, были не в осведомлении о старом фиаско этого революционера, да и сейчас нет, так глубоко кто отсюда может копнуть?
Череп себе прострелить я уже не могу, броня, но, как всё это в очередной раз надоест, подумываю шмальнуть через глазницу, может, напротив жерл моих они титан в обеих кристаллических модификациях и не вставили, там же всякие другие взаимосвязи.
Дело наше правое, я всегда недолюбливал Новый свет, так долго открывали свой второй фронт, сукины дети, пусть лучше желтопузые тут у себя спразднуют, а как они на СССР станут скалиться, я себя уж точно кончу, изыщу способ и, может, весь труд Жоры, пока ещё не тиражированный, с собой заберу, тогда они лётчиков херушки уговорят разбиваться. Всё просто, надо только знать систему. Зовут меня всё ещё Михаил Югов.
— За окном разыгралась метель, фонари светят совсем не так, как били они тьму в моё время. Да и тьма больше не является прибежищем того, что играет большую роль в выживании. В студии тихо, только обивка микрофона потрескивает от разрядов статического электричества. Через открытую дверь видны отблески новогодней гирлянды на лакированном паркете коридора. На свисающих со свода колонках пыль и следы пальцев, пробовавших её. В зеркалах с моего ракурса ничто не отражается. Кресло гостя через пульт от моего повёрнуто спинкой. Вязаная шапка, поверх которой я надеваю наушники, прицеплена на кактус, за жизнь которого в настоящее время ведётся борьба. Уборщица — мой компаньон по вечерам — уволилась. Клетчатая рубашка с всегда закатанными рукавами не на мне, не греет. Тихо. В проводах ничего нет, совсем ничего. Снег кончился. Тихо. Мы продолжаем нашу кампанию.
Подполковник был один, прочувствовал эти новые вводные, на которых предстояло строить стратегию, развивать движение и служить Отчизне. Все ушли, вон просека между стволами, теряется в ночи, теперь бивак на её конце, а дорога и близко не закончена. Вид сверху, огненный круг, и тёмная масса отдаляется от него, торя путь в сугробах, в их холмах, точь-в-точь обмороженные французы отступают на запад, но у его молодцов лица не такие синие, хотя сейчас он уже ручаться не может.
Порешить графа теперь его святая обязанность и одновременно светлая грусть, отчасти надежда, отчасти объяснение того, почему ему не сесть под липу и не заснуть вечным сном, при полном параде, отвязав и пустив коня по следу отряда, положившись на волны мороза, его особого универсума в лесу. Гонцы вернутся и найдут его, холодного и с добрым лицом, всё всем простившего.
На суках висели тулупы без рукавов, треуголки, которыми раньше прибивали к макушке пуховые платки, фляги, многие прострелены и с застывшими каплями на кромках отверстий, почти оторвавшимися, обмотки, будто здесь разделывали мумий, скифских, запаянных по особому рецепту, драные гусарские лосины, поляна опущена на уровень ниже наста, прилегающие участки прошиты шагами, на месте палаток купели, костры затухают один за другим, тьма надвигается сломить его, наддать ещё тоски, найти и себе, и ему применение… Он начнёт с его комнаты в пещере, погуляет внутри во славу русского оружия, а там поглядим, только б дождаться рассвета, красного на белом, теней от стволов столь агатовых, что он как будто будет ходить по шкуре гигантской и нездешней зебры, давно переставшей дышать.
Иессеев тяжело прибрёл к скале и увидел дозоры, ребята стояли на разных точках, высоких и низких, сияя кто гербом «Погоня», кто гвардейскими орлами на топорах, кто двуглавым с факелом и молниями, гренадками о трёх огнях, контролируя подступы. На него демонстративно никто не обратил внимания, в проёме сидел сам граф. Он сразу посмотрел с жалостью, о ничтожество, порывисто к нему сбежал, поднял руку, и они опять стали смотреть вдаль.
