Планерское. Коктебель полностью

Когда это все начиналось, Коктебель менялся на глазах. Изменилась даже публика в поселке, даже разговоры на пляже. Планеристы и конструкторы планёров были в то время героями дня. Иные слеты сзывали до десяти тысяч гостей, а число участников добиралось до трех сотен. В школу на горе приезжали чехи и французы, немецкие спортсмены летали вместе с нашими планеристами. На курсах инструкторов Высшей летно-планерной школы училась и группа турецких друзей. Воздушный Коктебель, Коктебель всесоюзных слетов приобрел большой международный престиж. И — одновременно — новый поэтический ореол. О планёрах, о горе слагали песни и даже гимны. Поэт Шенгели писал о коктебельских пилотах — «товарищах воздуха, неба, ветра». Александр Жаров посвящал стихи рекордам Маргариты Раценской. И первые кинофильмы, наивные и чистые, снимали тогда на горе Клементьева.

«Коктебель можно назвать городом поэтов и планеристов, — писал один из корреспондентов, бывавший на слетах. — Поэтов пленяет суровый пейзаж «долины голубых скал», разноцветные камешки на берегу. Планеристов влекут к себе склоны горы Клементьева, открытой ветрам, жесткая трава знаменитого плато, на которую садились планёры всех существующих в Союзе конструкций. Впрочем, это несколько устарелое понятие о характерах и, так сказать, духовных интересах поэтов и планеристов. В Коктебеле я видел пилотов-парителей, сочинявших стихи и созерцавших закат, и поэтов, толковавших о термических потоках и взлетавших на планёрах. Взаимное тяготение и родственность двух профессий!»

Певец Киммерии Богаевский писал в те поры Узун-Сырт, а его друг Волошин, еще раньше запечатлевший гору в акварелях, закончил свою рукопись «О самом себе» следующими словами:

«Я горжусь тем, что первыми ценителями моих акварелей явились геологи и планеристы... Это указывает на их точность».

Дом поэта был открыт для планеристов. Во время слетов многие из них останавливались у Волошина: Арцеулов, Степанчёнок, Юмашев, Люшин, Грибовский. В 1928 году у поэта жил и Королев...