Я быстро ответила:
«Мама умерла, а отец… он вышел на улицу».
Глаза его погрустнели, он положил руку мне на плечо.
«Давно, Моника?»
«Три года уже».
Он вздохнул, потом сказал:
«Не надо больше думать об этом, теперь вы будете счастливы. А сколько вам лет?»
«Шестнадцать».
Они вдруг замолчали и переглянулись.
Фрэнк переспросил:
«Всего шестнадцать? Да, в самом деле, как я сразу не догадался, вы такая юная…»
А Эрик тут же перебил его:
«Давно вам исполнилось шестнадцать?»
«В прошлом месяце».
Они опять замолчали и посмотрели друг на друга. У них был такой смущенный вид. В чем дело? Ну и что же, что мне только шестнадцать? Они считают, что я слишком молода? Что я еще девчонка? Но они так смотрели, будто им было жаль меня, очень жаль.
Фрэнк погладил меня по щеке, а Эрик отвернулся.
И я вдруг тоже смутилась, мне стало не по себе и как-то грустно, не знаю, почему. Я хотела спросить их, что случилось, но у меня не хватило смелости.
Жду Фрэнка, он скоро придет за мной.
Я передвинула столик к окну, пишу и все время поглядываю. Вряд ли мне придется дальше вести дневник, ведь пузырей скоро не будет. Наверное, это последняя запись.
Подумать только, я выйду на улицу! Даже не верится. Я спросила Фрэнка:
«А вы покажете мне прежний мир?»
Он как будто чего-то испугался, а потом ответил: «Конечно, девочка, конечно, я все тебе покажу».
Но вид у него был совсем невеселый. Почему же? Может быть, прежний мир не так хорош, как я думала? Или теперь все стало по-другому?
Какая разница? Я все равно выйду на улицу, и это так чудесно! И все будет чудесно!
В общем, я была бы совершенно счастлива, вот только… Дело в том, что я наконец поняла, почему та Другая хотела отдать мне своего малыша. Ох, надо было мне его взять, ведь вчера я случайно услышала, о чем говорили Фрэнк и Эрик, а сегодня по телевизору видела своими глазами.
Я вчера на минутку отлучилась: мне так хотелось быть красивой, и я решила надеть мамино платье. Они сидели в библиотеке, кормилица подала им тот мутный напиток, который она всегда готовила отцу, а мне не давала.
Я вернулась на цыпочках, чтобы они увидели меня в дверях и удивились. И вот что услышала.
«Мы не должны этого делать, — говорил Фрэнк. — Это бесчеловечно! В конце концов, они тоже имеют право жить. Разве это их вина? Неужели нельзя как-нибудь по-другому, ну, поместить их в заповедники, что ли?»
«Как-нибудь по-другому нельзя, — ответил Эрик, — и ты это знаешь не хуже меня. Они неизлечимы, а может быть и заразны. Выхода нет. Это вынужденная мера».
Фрэнк воскликнул сердито:
«Не знаю, как ты, а я просто не могу палить в них! Не могу, и все тут. Это же чудовищно! Какой стыд!»
Тут Эрик быстро-быстро заговорил каким-то тонким голосом. Странно, он будто бы защищался. Совсем как я, когда кормилица меня бранит, и я знаю, что за дело, но все равно не хочу признать, что неправа.
«Закон есть закон, — сказал Эрик. — Ничего не попишешь. Иначе мы все заразимся».
Фрэнк перебил его:
«Мы ведь даже толком не знаем, действительно ли они опасны. И эти дети! Столько детей!»
«Нельзя рисковать. Дети Других с виду нормальны. Поди разберись, кто из них заражен! Это невозможно».
«А что если у них иммунитет? Никто ведь даже не пытался выяснить… А здесь-то вообще не может быть и речи…»
«Есть решение Совета, черт побери! Пузыри появились шестнадцать лет и два месяца назад. Цифры — упрямая вещь».
Что-то хрустнуло у меня под ногами, оба вздрогнули и замолчали.
«Заткнись! — прошипел Фрэнк. — Она может войти в любую минуту».
Тут я открыла дверь и сразу увидела, что понравилась им, но мне было не так радостно, как я предвкушала, потому что я начала понимать… А сегодня утром до меня дошло окончательно.
Я смотрела телевизор, опять показывали, как добровольцы освобождают город от пузырей. И вдруг я увидела еще кое-что.
По улице бежал Другой. Он не мог бежать быстро: у него было много ног, бедняга путался в них и все время спотыкался, но было видно, что он бежит из последних сил, пытаясь сласти свою жизнь. Человек в черном мешке поднял огнемет, прицелился — и от Другого осталась только маленькая черная кучка на мостовой.
Эта улица тут же исчезла, и стали показывать что-то еще. Наверное, они не хотели, чтобы мы видели такое. Но я уже все поняла — ведь я слышала вчера, о чем говорили Фрэнк и Эрик.
Всех Других убивают. Вот.
Ох! Фрэнк был прав, мне тоже кажется, что это нехорошо. Конечно, Другие ужасны, но все-таки…
Так вот почему богиня Кали так хотела отдать мне своего ребенка! Она, наверное, все знала. Неужели ее тоже сожгли? У меня бы рука не поднялась убить богиню Кали. А как же ее малыш? Он выглядел совсем нормальным!
Нет, это нехорошо, жестоко. Отцу бы тоже не понравилось.
Не надо больше об этом думать. Разве можно грустить сегодня — такой чудесный день, я жду Фрэнка и скоро выйду на улицу. Смотрю в окно и вот…
Вот он идет! Но нет… Это Эрик. Наверное, Фрэнк не смог прийти и попросил Эрика. Немножко обидно. Эрик тоже очень славный, но лучше бы пришел Фрэнк.
