С ума сойти, до чего медленно он идет! Опустил голову… Странно, он не мог не видеть меня в окне, я помахала ему, а он не ответил. В чем дело?
В руке у него огнемет. Зачем? И почему он идет так медленно?
Подходит. Сейчас открою ему дверь.
Наконец-то я увижу прежний мир…
Сероватый дневной свет, просачиваясь сквозь пыльные и потрескавшиеся стекла маленького окна, падал на деревянный стол, составлявший вместе с плетеным дачным креслом всю обстановку комнаты. На грязном полу были свалены в кучу хрупкие лабораторные сосуды и приборы, изготовленные еще до войны и добытые теперь ценой множества ухищрений. Парадный портрет императора Франца Фердинанда, висящий на стене, со скукой озирал вечный календарь, на котором стояло: Ноябрь, 8, 1934.
Донесся звук приближающейся английской ракеты — она долго выла, прежде чем взорваться где-то в долине. Профессор даже не поднял головы, чтобы проследить за ее полетом. Он не испытывал ни малейшего беспокойства — уже год после окончательного разрушения военных заводов последними бомбами никто из уцелевших противников не располагал больше атомными боеголовками. Оставшиеся ракеты, заряженные обычной взрывчаткой, — последнее усилие умирающей войны, — уже не могли напугать тех, кто знал, что такое настоящая Бомба.
В сущности, война могла продолжаться еще долго, как бы по привычке, — привычке 12-летней давности, — а, собственно, просто потому, что ни в одном враждующем лагере не осталось никого, кто был бы уполномочен подписать перемирие. Насколько было известно профессору, Империя больше не существовала.
Многочисленные армии распадались, и солдаты, забыв присягу, объединялись в шайки и большие банды, которые громили целые области, сея страх и разрушения и не щадя даже свою страну.
Несколько крупных соединений, которые еще держали в руках энергичные и до сих пор не расставшиеся с иллюзиями офицеры, — такие были в каждой армии, — стреляли последними снарядами, запускали последние ракеты как придется, не интересуясь, куда посылают смерть.
И не было ни победителей, ни побежденных в разрушенном мире, где последние островки цивилизации исчезали один за другим. Уже полгода профессор, один в своей затерянной в горах Тироля лаборатории, не мог восстановить связь с Инсбруком. О том, чтобы самому отправиться туда, не могло быть и речи: весь север, первым испытавший на себе атомные бомбардировки, превратился в мертвую пустыню. После Швейцарской Октябрьской революции радио Цюриха либо молчало, либо время от времени передавало бессвязные и противоречивые воззвания.
Но ничего не произошло. Автомобиль прибыл на вокзал, где «Боже, храни императора» было исполнено остервенелой бандой, которая, должно быть, втайне разучивала гимн Сербии. Фердинанд помог герцогине подняться в вагон, обернулся, пожал без особого тепла вялую ладонь губернатора, поприветствовал в последний раз враждебную толпу и облегченно вздохнул, когда поезд тронулся…
