– Допустим, ты действительно видел будущее, – неторопливо, рассудительно начал Гюнтер и вдруг, будто споткнувшись, затараторил быстро-быстро: – Я не хочу сейчас обсуждать вопрос, что произошло в Лабиринте, я думаю, если Александр говорит, что видел эти картинки, значит, так оно и было, но я хочу спросить о другом, можно, да?..
– Конечно, – улыбнулся невольно Судорин. – Все, что угодно.
– Ну вот, я и говорю, допустим, ты действительно видел будущее. И теперь мы знаем, что однажды сержант уронит стоппер. Но почему ты уверен, что это произойдет в очередной визит тюремщиков, через три дня? А не через три месяца?
Молодец парень, отметил про себя Александр, в корень зрит. Другим этот вопрос почему-то в голову не пришел. А он ведь действительно не видел ничего, что указывало бы на дату того или иного события. Но к такому вопросу он был готов.
– Потому что в тот момент, когда сержант уронил стоппер, все мы еще были живы. И поселок стоял на своем месте. А это значит, что у нас попросту нет выбора. Если мы сами не уберемся отсюда, явятся транги и уничтожат нас. Другие тем временем займутся кораблем.
– Ты хочешь сказать, что картинки будущего, которые показал тебе Лабиринт, – это предупреждение? – спросил Кефчиян.
– Точно, – щелкнул пальцами Александр. – Лабиринт дает нам последний шанс. Если мы сами не покинем планету, он проведет зачистку. Как это уже случилось однажды, когда транги уничтожили корабль Чики.
– Смешно, – сказал Дик, но даже не улыбнулся при этом.
– Что тут смешного? – не понял Судорин.
– Ну, а как же. Всемогущий Лабиринт, по собственному выбору… Нет, извиняюсь, – Дик посмотрел на Ут-Ташана, приложил руку к груди и саркастически усмехнулся. – По выбору уурсинов Лабиринт уничтожает цивилизации и взрывает планеты. И вдруг он проявляет странную, я бы даже сказал, трогательную, и, что самое главное, совершенно необъяснимую заботу о горстке колонистов. Которые к тому же все уже давно мертвы. С чего вдруг такой приступ гуманизма?
– Мы никогда не поймем того, что делать Лабиринт. Но, если он поступать так, а не иначе, значит, на то есть причины.
– Хороший ответ, – кисло скривился Дик. – Только он ничего не объясняет.
– А я и не хотел ничего объяснить, – даже не улыбнулся в ответ Ут-Ташан. – Я отвечал на твой вопрос.
– Ты веришь в то, что Лабиринт дает нам шанс?
– Почему нет?
– Не проще ли всех нас уничтожить?
– Просто не значит правильно.
– Но именно так он поступил с колонией Юрия!
– Нет. Он не помог им выжить.
– Разве это не одно и то же?
– Смерть – это действие на физическом уровне, убийство – на уровне морали.
– Ты здорово навострился говорить по-нашему, – погрозил ему пальцем Дик.
– Я стараться, – польщенно улыбнулся уурсин.
– Но, если Лабиринт хочет, чтобы мы убрались с планеты, почему он не поможет нам? – спросил Гейс.
– Он дал нам знание, – ответил Ут-Ташан. – А знание – это власть.
– И кто-то ведь должен будет толкнуть сержанта под локоть, чтобы он уронил стоппер, – ехидно усмехнулся Дик.
Александр смотрел на неровную линию горизонта, где пурпурное небо врастало в каменистую землю. Почему-то только сейчас он подумал о том, как опостылел, обрыдл ему этот унылый, однообразный пейзаж. Настолько, что, казалось, воздуха не хватает. Делаешь глубокий вдох и чувствуешь, что легкие все равно остаются пустыми. И ужас закрадывается в душу. И странная мысль ползет в подкорку – а что, если это конец?.. То же самое чувствует человек, запертый в одиночной камере. Без голосов, без воздуха, без надежды. Жизнь, смятая, как ненужный листок бумаги…
Даже не особо прислушиваясь, Александр знал, о чем сейчас говорят остальные. Все эти вопросы обсуждались уже далеко не в первый раз. И все уже было решено. У них впервые появился шанс совершить побег. Слабенький, едва теплящийся, почти обманчивый шанс – но кто сказал, что будет другой? А раз так, значит, нужно было рискнуть. С этим были согласны все. Обсуждение продолжалось лишь для того, чтобы отточить детали плана, который не должен был иметь ни малейшего изъяна. Иначе все пойдет грешному псу под хвост. Чики сам взял на себя роль главного оппонента, готового спорить с кем угодно, по любому поводу. И это было правильно. Они не имели права на ошибку.
