– «Самоотверженные люди» – это, вероятно, революционеры вроде вашего жениха. Однако вы ведь, судя по всему, не революционерка?
– Нет, – отрезала Аннушкина. – Я евгенистка. Я считаю, что людей, достойных внимания, на свете очень мало. Их нужно культивировать, как драгоценный сорт пшеницы, и постепенно увеличивать посевную площадь. Никаким другим способом человечество не исправишь и не улучшишь.
– И господин Ольшевский именно таков? – спросил Фандорин, не вполне справившись с сочувственной интонацией.
Людмила Сократовна с непоколебимой уверенностью ответила:
– Да. Борис – высший продукт эволюции. У нас будут дети, и мы воспитаем из них настоящих людей, людей нового типа.
Рука женщины непроизвольно коснулась живота, в глазах мелькнуло какое-то новое выражение, плохо сочетавшееся с резкими чертами недоброго лица.
А, вот оно что, сказал себе Эраст Петрович, отводя взгляд.
– Идите к своему жениху, несите п-папиросы. Господина Клочкова можете не опасаться. Он хоть и товарищ прокурора, но у него теперь иные интересы. Возвращать беглого каторжника в лапы Саврасова он не станет. Идите, идите.
– О чем она с вами шепталась? – подозрительно спросил Сергей Тихонович. – Обо мне? Я знаю, она считает меня ничтожеством… Смотрите, она идет в зытяцкий морг! Зачем?
– Что нам за дело? Есть заботы поважнее. – Фандорин потянул титулярного советника обратно в дом. – Сейчас я закончу чистить свой «франкотт», и вы мне покажете ваш «браунинг». Судя по пыли на кожухе вы давно не стреляли.
– Я, собственно, никогда из него не стрелял…
– Вот видите.
Однако заняться клочковским «браунингом» Эрасту Петровичу не довелось.
Со двора донесся пронзительный вопль, и Фандорин с товарищем прокурора кинулись к окну.
К больнице бежала Аннушкина.
– Его нет! Нет! – кричала она. – Исчез! Записка только! Еле разобрала почерк!
Выскочившему на крыльцо Эрасту Петровичу она сунула под нос вырванную из тетради страничку, гневно бросив:
– А вы сказали, что Шугай ушел!
«Дикарь меня выследил. Ухожу. Прощай!», – было написано на листке вкривь и вкось.
– Кто это написал? Ольшевский? – Сергей Тихонович заглядывал Фандорину через плечо. – Ага, вы все-таки прятали его! Где, в зытяцком морге? Ну конечно! Я должен был догадаться! Единственное место, куда Шугай ни за что не сунется! А он каким-то образом пронюхал. Вот почему он не отзывался на мои крики!
Не слушая титулярного советника, докторша схватила Эраста Петровича за лацканы:
– Он пропадет в лесу! Он как ребенок! Этот зверь легко выследит его и убьет! Что делать? Что?
– Догнать и найти прежде, чем это сделает Шугай, – мрачно ответил Фандорин, потерев пальцем бумагу. – Химический карандаш… Написано часа два назад. Нельзя терять ни минуты. Сергей Тихонович, заберите с подоконника оружие и догоняйте.
Ольшевский – не лесной Чингачгук, взять след было нетрудно. Глубокие отпечатки каблуков и ширина шага свидетельствовали о том, что беглец сначала – должно быть, в панике – пометался по двору, и со всех ног припустил к лесу.
– Туда, к опушке! – махнул Фандорин не отстававшей от него докторше и титулярному советнику, принесшему оружие.
– Скорей! Ради бога скорей! – всё повторяла Аннушкина.
Следы довели до опушки, но в чащу Ольшевский не углубился – видимо, побоялся.
– Теперь ясно, – сказал Эраст Петрович. – Он решил держаться самого края леса, чтобы не потерять из виду реку. Боится з-заблудиться. Света остается часа на полтора, нужно догнать его до темноты. Перехожу на бег.
Он перестал смотреть на землю и побежал – вроде бы расслабленно, без напряжения, но выдержать такой темп смог бы только опытный стайер.
Сергей Тихонович отстал уже через сто шагов. Схватился за сердце, согнулся пополам. А вот докторша удивила. Безо всякого стеснения завернула юбку, обнажив крепкие ноги в неизящных нитяных чулках, и понеслась с той же скоростью, что Фандорин, да еще упрашивала: «Быстрее! Быстрее!».
Обычная история, размышлял Эраст Петрович, чередуя три коротких вдоха с одним длинным выдохом: яркие, сильные женщины вечно влюбляются в какое-нибудь бесхребетное ничтожество, а оно еще этого и не ценит.
– Вдруг мы не догоним его до темноты? – крикнула Людмила Сократовна. – Ночью, в лесу, один, Боря сойдет с ума! Он такой нервный!
Фандорин внезапно остановился, как вкопанный.
– Не того вы б-боитесь…
Она с разбегу пролетела дальше. Обернулась.
– Что? Не стойте, бежим!
Покачав головой, Эраст Петрович показал на густой кустарник, тянувшийся от края леса к обрыву. Из-за кочки торчали две неестественно вывернутые ноги в стоптанных арестантских башмаках.
– Боря! – пронзительно вскрикнула Аннушкина, бросилась к зарослям.
Фандорин медленно шел сзади, болезненно морщась – крик перешел в сдавленные рыдания.
– Милый, бедный, я не уберегла тебя… – Людмила Сократовна лежала, обхватив труп за плечи, и целовала лицо, на котором застыло выражение смертельного ужаса. – Ты верил в меня, а я… Мой бедный, мой милый… У-у-у-у!
Она по-волчьи завыла, задрав лицо к небу.
