После первых минут неопределённой тишины: молва, что, то сам Мирон – соловьиным пением поласкала уши крестьян, И они как по команде начали скандировать его имя и подкидывать шапки, а через восемь минут, на левой стороне башни зареял стяг (берёгся у нужных людей), с золотой вышивкой «Мирон» – на фоне искусного теснения: его физиономии, которая, на редкой в тех краях, шилпотоновой материи.
– Думаешь, что заберу? – и отвёл руку с короной, а тот заулыбался и ещё больше потянулся за ней, – Правильно думаешь, конечно заберу, ха-ха-ха, – под дружный смех коллектива, – Я смотрю, ты без меня тут разбогател, – сказал Мирон и одев на себя корону, строго окинул императорский наряд.
– Ты что, без тебя тут совсем худо: все пришло в упадок, – сказал Миклован, не осмеливаясь снять её с головы Твердохлебова, но сразу взбодрился и уже голосом одержимого человека добавил: – Ну ничего, мы теперь с тобой, Ух, как!.. Что корона.
Мирон не дал ему договорить и сказал, что они с дороги, и не мешало бы: отдохнуть, А о делах поговорить время будет, хотя этим он слукавил, теперь в его житии-бытии, места для бизнеса не было, Всю оставшеюся жизнь, он решил посвятить разгульному времяпровождению, а там видно будет – слава богу, средства хватит не на одну.
– А где это Степан? Что его не видать, или может?..
– Не может! Не может! – повторил Мирон, и снял с головы корону, – Позже будет, Михлуха, позже! – и с должным усилием, насадил её на рыжею маковку императора: – Хотел поносить, но от неё и башня отвалиться, Как ты это носишь?
Миклован, начал что-то рассказывать про то, что ему как правителю, и что чем солиднее корона тем больше к нему уважение, «И волосы, как золотые», – пригладил он чуб, когда закончил с этой демагогией, Мирон, окинул меньшего «брата» с определённым чувством жалости: «Ты, сын собственных родителей, хорош мозги парить! – и через секунду добавил: – У меня от похмелья и так все трубы горят, а ты меня тут ещё всякой туфтой грузишь, Кто так гостей встречает?» Тот в ответ кивнул и сделал жест руками: мол понял, сейчас заделаем, После засуетился и громко закричал, что бы все разошлись, и дали им пройти; а потом на радостях разошёлся так, что объявил: «Пир за мой счёт! – и тут же добавил: – Кто не ест и не пьёт, просьба оставаться дома», На что все жители Надана засмеялись, ведь в их городе, просто-напросто, не было таких людей, как скорей всего и в других городах Арианы, Народ ликовал – после ареста Мирона: пришёл конец всем праздникам; и подобное объявление, как гром среди ясного неба; не на шутку возбудило крестьян.
Филипп выйдя из леса, взял курс на восток, вслед космического корабля, который перевернул его сознание: с ног на голову, и вселил искорку неиссякаемой надежды.
Преодолев множество полей и оврагов, переплыв небольшую речушку, он уже через три часа, стоял возле дорожного столба на котором большими буквами было написано: «ВЕРХНЯЯ БАЛАБОЛОВКА III КМ», и стояла стрелка – прямо и налево.
На улице уже смеркалось, и Готфильд совсем выбился из сил: после такого марш броска, «Ничего, три километра: ерунда, главное узнать куда дальше „Голиаф“ полетел, – подумал Филипп беря курс на Балаболовку, В село он зашёл под яркое свечение Кламетры; звёздное небо отбивало множество затейливых узоров: чужедальних планет, Ночная мгла скрыла зверя в курятнике, и сама судьба благоволила грешной душе.
Село, по местным меркам, оказалось небольшое: домов под тысячу, Во многих окнах виднелся слабый свет коптилок, Лёгкий туман, что стелился по безлюдным улицам, вечерней Балаболовки: с пыхтящих сквоей, печных труб – разоблачал простоту местного бытия.
Филипп стоял на распутье – куда податься, ночевать на улице желания не было; пустой как барабан живот, подогрел страстное желание – заурчал марш капитуляции, Клёпки и золотые монеты отсутствовали, и вариант, с просьбой о приюте на ночь, был не очень хорошей идеей, тем более с его видом.
Он медленно побрёл, по улице, внимательно заглядывая в окна селян – учуяв чужого, со дворов, злобно гавкали собаки, Пройдя в глубь села Готфильд увидел в одном из окон, маленького мальчика, который игрался сидя на подоконнике, с большой деревянной игрушкой; вдали возле печи, суетилась хозяйка, С далека повеял аромат жаренной картошки – Филипп втянул этот запах всем нутром и сразу ощутил сильную боль в носу, который к этому времени сильно опух и начинал гноиться, Аккуратно пощупав нос он сразу вспомнил о Джине, и тут же выругался; он ещё с минуту всматривался в чужое окно – пацан заметив незнакомца, помахал ему игрушкой, и тут же к нему подошёл отец: снял ребёнка с подоконника.
Филипп развернулся на сто восемьдесят градусов, живот продолжал капитулировать; тоскливо вздохнул и крутнувшись, на одной ноге, против часовой стрелки: с закрытыми глазами – два, три оборота, остановился и сам себе указал путь: пальцем правой руки – побрёл: просто вперёд.
