Вот тут, дорогие читатели, я должен сказать вам, что вывел сложное уравнение, дающее возможность установить, что видел во сне человек, спавший сто с лишним лет назад в определенный день и определенный час в определенном поезде, шедшем в Кони-Айленд; и уравнение это весьма незамысловатое (по крайней мере для меня). Для начала надо знать, кормился ли тот субъект грудью, и если да, то как долго (чем дольше, тем лучше). Затем берете коэффициент
Я стою перед запряженным экипажем. Мне всего три годика. Передо мной возвышается рослый мужчина в расшитом блестками одеянии и ярком головном уборе индейского вождя.
«Ты должна уйти! – властно говорит он мне. – И не должна возвращаться!»
«Но я не хочу уходить», – говорю я и начинаю плакать.
«Ты должна уйти! И ты меня больше никогда не увидишь. Не пытайся найти меня! Потому что я не желаю, чтобы мои глаза снова на тебя смотрели».
Я плачу сильнее. Затем кто-то заталкивает меня в экипаж. Коляска отъезжает, а я смотрю в заднее окошко. Человек, что казался таким злым минуту назад, теперь выглядит печальным. Он склоняет в мою сторону свой украшенный перьями головной убор и начинает танцевать – или, точнее, медленно и скорбно вышагивать. Коляска набирает ход, человек становится все меньше, меньше…
«Нет, я хочу остаться! – кричу я. – Пожалуйста, не надо!»
«Папочка! Папа!»
– Элизабет?!
Она проснулась и увидела, что Калеб трясет ее за плечи.
– Лиза, Лиза! Тебе снился дурной сон. Все, ты проснулась. Ты затерялась в каком-то ужасном сумрачном лесу. И ты пускала слюни! С тобой все в порядке?
Лиза вспотела и явно расстроилась. Другие пассажиры обернулись посмотреть, в чем дело. Вредная мамаша двух мальчишек метнула на Лизу полный отвращения взгляд, ясно говоривший: «Как смеешь ты видеть кошмарные сны в общественном поезде, да еще после Дня труда, да еще в таком платье?! Боже мой, ты выглядишь просто глупой провинциалкой!»
Лиза извинилась и спрятала голову на груди Калеба.
Кроме того, что отец был Ряженым, Элизабет знала о нем очень мало. Она выросла в убеждении, что отец оставил их с матерью, когда Лиза была еще совсем ребенком. Затем Элизабет переехала к родственникам в Мэн, где ее кормили сосновыми шишками, морскими водорослями и жареными моллюсками. Она никогда не была уверена, происходило ли наяву то, о чем рассказывал этот навязчиво повторяющийся сон, или его породила игра воображения.
– Ну-ну, все хорошо, – сказал Калеб. – Сделай глубокий вдох, потом медленно выдохни и просто расслабься.
«Утешать Лизу – все равно что кататься на велосипеде, – подумал он. – Один раз научившись, уже не забудешь».
Тепло ее тела, запах ее духов, ее дыхание в такт его собственному и романтическое постукивание колес поезда встряхнули в нем калейдоскоп воспоминаний. Как странно, что судьба (если это и впрямь была судьба) вновь соединила их с Лизой при столь мрачных обстоятельствах. Он припомнил рассуждения о любви из «Песен опыта» Уильяма Блейка и, растаяв от чувств, негромко продекламировал с невесть зачем утрированным британским акцентом:
И Лиза грезила (Господь ее храни!), и шеф полиции младой вдыхал ее волос помаду, и на мгновенье замерли они, соорудив свой краткий рай средь бездны ада. (Эй, это я просто так прикололся, рифмы ради!) Вдруг Калеб заметил, что Рузвельт уже совсем проснулся и похотливо разглядывает каждое его движение. Он одарил Спенсера порочной улыбочкой и подмигнул, словно говоря: «Хорошенькую ты попку отхватил, приятель! Почему бы тебе не отвести ее в клозет и не поучить кое-чему?» Романтический момент был разрушен, и Калеб мягко отстранил Лизу.
