Тетка оценивающе посмотрела на меня. Уперши руки в боки, она разглядывала меня с ног до головы, взвешивая все «за» и «против» укрывательства беглеца. Ей самой в этом не было никакого проку, во всяком случае, так мне тогда казалось. Но я чувствовал, что она понимает обуявшую меня панику и мою беспомощность. А может, она просто была старой, сексуально озабоченной горничной образца 1882 года.
Много лет спустя, сочиняя мемуары в своей одиночной палате на острове Норт Бразер, что посреди Ист-Ривер, она писала о нашей встрече так:
«Его лицо обладало глупым выражением дохлой рыбы фугу. Голова его казалась странно маленькой для поросячьего туловища, консистенцией напоминавшего сырое тесто или не слишком густую овсянку, а его слова, если брать их во всей совокупности, представляли собой настоящий кладезь явной чепухи.
И все же было в этом никчемном придурке нечто такое, что заставляло бродить старые соки, если вы понимаете, что я имею в виду, и мне ничего не хотелось иного, кроме как отпарить его не сходя с места».
– Ладно, красавчик, расслабься, – сказала тетка. – Я тебя не сдам. Надень-ка вот это и помоги мне с той хреновиной. – Она швырнула мне белый фартук, который я повязал поверх плаща.
Я начал вытаскивать шампанское.
– Мэри, что это еще за оборванец, черт побери? – поинтересовалась вторая служанка.
– Закрой воронку, Клодин, и не лезь не в свое дело. Этот парнишка со мной, усекла?
Клодин отступила, а старая горничная придвинулась ко мне поближе.
– Они больше тебя не побеспокоят, во всяком случае, пока они знают, что ты – мой!
Она ухмыльнулась желто-гнилозубой улыбкой, и я едва не окочурился от ее смрадного дыхания.
Я оглядел свою кухню. Это действительно была моя кухня! Она выглядела почти точно так же, как в мое время, за исключением шкафчиков: они не были выкрашены в мой счастливый лиловый цвет, а представляли собой первоначальные уродливые полированные ореховые панели с инкрустацией из красного дерева. Я взглянул на телефон – вместо моей грудастой Мэй Уэст я увидел вычурную Сару Бернар, а трубкой служила ее фальшивая деревянная нога. (Впрочем, о вкусах не спорят.)
Повара, дворецкие и горничные сновали взад-вперед; то и дело слышны были распоряжения:
– Еще икры!
– Еще тушеной лососины!
– Еще корндогов!
– Мадам Резерфорд требует уборщика, чтобы он прибрал перед ней на столе, прежде чем подадут следующее блюдо.
– Кто-нибудь знает, где найти герра Хеймлиха?[60] Коммодор Уэллс подавился беличьим когтем.
– Эй, красавчик, отнеси это к смешивателю в винную кладовую, – велела старая горгона, хлопая непомерными ресницами, и протянула мне бутылку шампанского.
– Да, мэм.
– Мэм? Мамашу мою так называй, а меня звать Мэри.
Она подмигнула и шлепнула меня по заднице; должен признать, мне слегка поплохело – я почувствовал себя каким-то дешевым «мальчиком по вызову» (впрочем, это не самое худшее ощущение). «Если самой Мэри, поди, за восемьдесят, – думал я по пути в кладовую, – сколько же стукнуло ее мамаше?»
Смешиватель озадаченно взял у меня бутылку и отнес в мою столовую. Дверь закрылась неплотно, и мне удалось заглянуть в комнату.
Увидев переустройство (или лучше сказать предустройство), которое учинила мадам Бельмонт в моей столовой, я просто обалдел, притом что понимал: все это в прошлом, задолго до моего рождения и до того, как эта квартира стала моей. (Попробуйте вообразить себе такое!) Громадный, от стены до стены, лохматый ковер цвета авокадо исчез, и гигантское полотно на стене, изображавшее меня в виде Персиваля в сверкающих доспехах верхом на белом коне, тоже пропало, как и мой очиститель воздуха «Шарпер Имидж», а уж, поверьте, он сейчас был бы весьма кстати. Воняло здесь жутко.
По обе стороны длинного стола, изысканно сервированного великолепным китайским фарфором и хрусталем Баккара, сидели по меньшей мере три десятка выдающихся и могущественных жителей Нью-Йорка 1882 года. Благодаря своим исследованиям я сразу их узнал: Джон Джейкоб Астор, Уильям Л. Шермерхорн, Джон Пирпонт Морган, Корнелиус Вандербилт, Арчибальд Кинг, У.С. Райнлендер и среди прочих – Роберт Гуле. На женщинах были великолепные платья из атласа и набивного ситца, сияние бриллиантовых брошей и браслетов слепило глаза. Джентльмены были в смокингах, на головах – венки из оливковых ветвей. (Ладно, братаны, ну не венки, как хотите.) Некая эфемерная девица в костюме ангела раскачивалась на трапеции над столом, наигрывая на лютне и распевая «Я вижу во сне русовласую Джинни».[61]
