Дома у него царил хаос – ну, это меня не удивило, Владыкин совершенно не был приспособлен к быту, вернее – отучен Оксаной. Похоже, он даже не замечал происходящего вокруг, просто брал из шкафа очередную чистую чашку, а когда они кончались, переходил на пластиковые стаканы, которые покупал упаковками в супермаркете. Пепельницы, расставленные по всему дому, ломились от окурков, одежда валялась там, где ее, похоже, снимали, а кухня… Вот в кухне мне стало по-настоящему страшно.
– Севка, ты с ума сошел? – выдохнула я, обозревая горы грязной посуды, те же пепельницы, слой жира на плите и какие-то липкие пятна на кафельном полу.
– А что такое? – безмятежно поинтересовался Владыкин, вынимая из холодильника керамическую утятницу.
– Да ты вокруг-то посмотри, совсем, что ли, сдурел?! Я в такой помойке есть не сяду, уж извини.
– А… что же делать? – растерянно протянул он, так и замерев с утятницей в руках.
– Ты больной? Убирать! Засовывай свое жаркое назад в холодильник, сперва уберемся, потом поедим, – распорядилась я, отправляясь в ванную, где висел Оксанкин халат.
Мы убили на уборку почти три часа, но квартира стала похожа на жилое помещение, а не на приют одинокого алкоголика. Сева, к моему удивлению, прекрасно знал, где что лежит и что где должно стоять, а также прекрасно мог и пропылесосить, и пол вымыть, не говоря уже о процессе загрузки посудомоечной машины.
– Слушай, Владыкин, – сказала я, когда мы все-таки сели ужинать, – а почему ты сам все это не провернул, без моего живительного пинка?
– Да как-то… – растерянно улыбнулся Сева, накладывая в мою тарелку салат. – Я привык, что меня все это не касается, понимаешь? Что стоит мне только начать что-то делать, как Ксюша сразу кричит – не трогай, не бери, ты делаешь неправильно. Ну, а ты ведь знаешь, я не люблю криков этих, истерик… Проще ничего не делать, чем выслушивать, что делаешь не так.
– А поговорить с ней об этом ты не пробовал?
– А какой смысл? – пожал плечами Сева. – Она слышит только себя, только свои желания. Ты думаешь, я не знал, что она мне изменяет? Да знал, конечно. У нее поведение меняется, когда новый роман начинается. Она думает, что я слепой или глухой, глупый. Что я не слышу ее телефонных разговоров, не вижу переписок, не замечаю приходов домой за полночь. И ты знаешь… мы вот с тобой говорили уже об этом, и я потом понял – все. Не могу больше. Не хочу терпеть, а она не изменится. Я не хочу сидеть и ждать, когда она вернется ко мне после очередного фиаско. Ее ведь терпеть нужно, ты-то знаешь – запросы, капризы, делать она ничего не умеет и не любит. – Сева отхлебнул молока и продолжил: – Ей сперва кажется, что ради мужчины она все в себе изменит, но нет, это же невозможно. И в конце концов все всегда заканчивается одинаково – мужчина не может вынести ее характер, ее постоянные измены. Да-да, ты что же думаешь, она не изменяет каждому своему любовнику? Еще как. И я точно это знаю. Ну а терпеть это никто, кроме меня, не готов. А теперь и я уже тоже не готов. Все.
Я слушала его, боясь даже дышать. Никогда прежде Сева не рассуждал об Оксане так трезво и так спокойно, он всегда ее любил и прощал. Но, видимо, сейчас наступил переломный момент, когда он понял, что еще может устроить свою собственную жизнь, а не посвящать всего себя Оксанке в ответ на ее неблагодарность. И мне даже возразить ему было нечего, потому что головой я понимала, что он абсолютно прав. Никто не должен заедать чужой век, подчинять другого человека своим интересам – особенно когда уже нет чувств. Это просто нечестно. Да, Оксанку жалко, она моя подруга – но я не могу оправдать ее, у меня нет для этого ни оснований, ни аргументов, а как раз наоборот – я знаю много такого, что только подтвердит правоту слов и действий Севы. И я поняла, что склеивать здесь уже нечего и пытаться я не буду, нет смысла.
Я даже не сказала Владыкину, что Оксана вернулась, просто не стала – если ей будет нужно, она приедет, позвонит, найдет. А я больше не хочу в этом участвовать.
Утром на парковке его вдруг окликнул Евгений Михайлович. Вид у психолога был странный – как будто он не спал несколько ночей, под глазами набрякли мешки, лицо было серое и помятое.
– Что-то случилось? – пожав протянутую для приветствия руку, спросил Матвей.
– Пока еще не понял. Но у меня ощущение, что я схожу с ума, – пожаловался психолог.
– Ну, подобное часто бывает летом, – улыбнулся Матвей. – Хочется в отпуск, на море, а не вот это все.
– Дело не в этом. Понимаете, мне кажется, я ее вспомнил.
– Кого? – удивился Матвей.
– Куликову эту.
– Встречались где-то прежде?
– В том-то и дело… я даже не знаю, как об этом рассказывать, потому что со стороны все выглядит абсолютнейшим бредом.
– Ну, попробуйте, а там решим, – предложил Матвей, бросив взгляд на часы. – Правда, мне нужно на обход… Может, я к вам сразу после зайду и мы поговорим?
– Да, пожалуй… – пробормотал Евгений Михайлович. – Пожалуй…
– Тогда встретимся через час.
